Грэхем МакНилл 
Дух мщения

Ересь Хоруса – 29

FineReader 12 HL
«Дух мщения. Битва за Молех»:  Фантастика Книжный Клуб; Санкт-Петербург; 2016
ISBN 978-5-91878-170-8
Аннотация

Некогда ярчайшая звезда Империума и первый среди братьев-примархов, Хорус вовлек легионы Космического Десанта в самый кровавый конфликт из всех, что когда-либо видела Галактика. Пока союзники воюют на тысяче фронтов, XVI легион обрушивается на рыцарский мир Молех — гнездо правящего дома Девайнов и важнейший опорный пункт Имперской Армии. Верные Императору силы готовы бросить вызов магистру войны, но что могло заставить Хоруса атаковать столь хорошо защищенную планету? Чем он намерен пожертвовать ради воплощения своего темного предназначения?

Грэм Макнилл
ДУХ МЩЕНИЯ

The Horus Heresy

Это легендарное время.
Галактика в огне. Грандиозные замыслы Императора о будущем человечества рухнули. Его возлюбленный сын Хорус отвернулся от отцовского света и обратился к Хаосу. Армии могучих и грозных космических десантников Императора схлестнулись в безжалостной братоубийственной войне. Некогда эти непобедимые воины как братья сражались плечом к плечу во имя покорения Галактики и приведения человечества к свету Императора. Ныне их раздирает вражда. Одни остались верны Императору, другие же присоединились к Воителю. Величайшие из космических десантников, командиры многотысячных легионов — примархи. Величественные сверхчеловеческие существа, они — венец генной инженерии Императора. И теперь, когда воины сошлись в бою, никому не известно, кто станет победителем.
Миры полыхают. На Исстване V предательским ударом Хорус практически уничтожил три верных Императору легиона. Так начался конфликт, ввергнувший человечество в пламя гражданской войны. На смену чести и благородству пришли измена и коварство. В тенях поджидают убийцы. Собираются армии. Каждому предстоит принять чью-либо сторону или же сгинуть навек.
Хорус создает армаду, и цель его — сама Терра. Император ожидает возвращения блудного сына. Но его настоящий враг — Хаос, изначальная сила, которая жаждет подчинить человечество своим изменчивым прихотям. Крикам невинных и мольбам праведных вторит жестокий смех Темных богов. Если Император проиграет войну, человечеству уготованы страдания и вечное проклятие.
Эпоха разума и прогресса миновала. Наступила Эпоха Тьмы.

Действующие лица

Примархи

Хорус Луперкалъ (Воитель)  — магистр войны, примарх XVI легиона
Мортарион (Повелитель Смерти)  — примарх XIV легиона
Фулгрим (Фениксиец)  — примарх III легиона
Леман Русс (Волчий Король)  — примарх VI легиона
Рогал Дорн (Преторианец Императора)  — примарх VII легиона

XVI легион, Сыны Хоруса

Эзекиль Аваддон  — Первый капитан
Фальк Кибре (Головорез)  — капитан, отделение терминаторов-юстаэринцев
Калус Экаддон  — капитан, отделение Катуланских Налетчиков
Хорус Аксиманд (Маленький Хорус)  — капитан, 5-я рота
Йед Дурсо  — линейный капитан, 5-я рота
Сергар Таргост  — капитан, 7-я рота, магистр ложи
Лев Гошен  — капитан, 25-я рота
Грааль Ноктюа (Заколдованный)  — сержант, 25-я рота
Малогарст (Кривой)  — советник примарха
Гер Геррадон  — луперк

XIV легион, Гвардия Смерти

Кайфа Морарг  — 24-е прорывное отделение, 2-я рота
Игнаций Грульгор  — Пожиратель Жизней

XIII легион, Ультрамарины, II боевая группировка (25-я рота)

Кастор Алькад  — легат
Дидак Ферон  — центурион, 4-й дивизион
Проксимон Тархон  — центурион, 9-й дивизион
Аркадон Кирон  — технодесантник

IX легион, Кровавые Ангелы

Вит Саликар  — капитан, 16-я рота
Аликс Вастерн  — апотекарий
Дразен Акора  — назначенный лейтенант, ранее входил в Библиариум
Агана Серкан  — надзиратель

Легио Круциус

Этана Калонис  — принцепс, «Идеал Терры»
Картал Ашур  — калатор мартиалис

Легио Фортидус

Ута-Дагон  — принцепс, «Красная Месть»
Уту-Дерна  — принцепс, «Кровавая Подать»
Ур-Намму  — разжигатель войны

Легио Грифоникус

Опиник  — инвокацио

Механикум

Беллона Модвен  — верховный магос, Ордо Редуктор 

Дом Девайнов

Киприан Девайн  — рыцарь-сенешаль, «Адский клинок»
Кебелла Девайн  — супруга-поклонница дракайна
Рэвен Девайн  — первый рыцарь
Альбард Девайн  — перворожденный отпрыск
Ликс Девайн  — супруга-поклонница сибарита

Дом Донаров

Балморн Донар  — лорд-рыцарь
Робард Донар  — отпрыск

Имперские персонажи

Малкадор Сигиллит  — Имперский регент, Первый лорд Терры
Бритон Семпер  — лорд-адмирал Молехского боевого флота
Тиана Курион  — лорд-генерал гранд-армии Молеха
Эдораки Хакон  — маршал Северной Океании
Абди Хеда  — командор Кушитских Восточников
Оскур ван Валькенберг  — полковник Западных пределов
Корвен Мальбек  — хан Южной степи
Ноама Кальвер  — медицинский корпус
Аливия Сурека  — пилот гавани Ларса
Джеф Парсонс  — докер
Миска 
Вивьен 

Избранные Малкадора

Гарвель Локен  — Странствующий Рыцарь
Йактон Круз (Вполуха)  — Странствующий Рыцарь
Севериан  — Странствующий Рыцарь
Тилос Рубио  — Странствующий Рыцарь
Мейсер Варрен  — Странствующий Рыцарь
Брор Тюрфингр  — Странствующий Рыцарь
Рама Караян  — Странствующий Рыцарь
Арес Войтек  — Странствующий Рыцарь
Алтан Ногай  — Странствующий Рыцарь
Каллион Завен  — Странствующий Рыцарь
Тубал Каин  — Странствующий Рыцарь
Бану Рассуа  — пилот «Тарнхельма»

Неимперские персонажи

Красный Ангел 

И потому торжественное солнце
На небесах сияет, как на троне,
И буйный бег планет разумным оком
Умеет направлять, как повелитель,
Распределяя мудро и бесстрастно
Добро и зло. Ведь если вдруг планеты
Задумают вращаться самовольно,
Какой возникнет в небесах раздор!
Какие потрясенья их постигнут!
Как вздыбятся моря, и содрогнутся Материки!
И вихри друг на друга 
Набросятся, круша и ужасая,
Ломая и раскидывая злобно
Все то, что безмятежно процветало
В разумном единенье естества.
Приписывается драматургу Шекспиру (ок. М2), 
процитировано в «Пророчестве Амона из Тысячи Сынов» 
(Глава III, стих 13) 

«Хорус обратился к темной и дикой ярости, скрытой в самой беспощадной, противоречивой и несчастливой силе Имматериума. Он призвал ужасного идола, всепожирающего Молеха, став для того жрецом и воплощением. Все его силы, прежде рассеянные и разрозненные, теперь сконцентрировались и с ужасной энергией направились на достижение ужасной цели».
«Эпоха революции. Запрещенные монографии 
магистра хора Немо Жи Мета» 

«Линия, которая отделяет добро от зла, проходит не между видами, не между званиями или соперничающими верами. Она пролегает в сердце каждого смертного. Эта линия непостоянна, она меняется и сдвигается со временем. Даже в душах, опутанных злом, остается маленький плацдарм добра».
«Надиктованное Киилер» 
(Том II, глава XXXIV, стих 7) 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ОТЦЫ

Где гробницы мертвых богов? Льет ли скорбящий вино на их могильные курганы? Некогда всеми богами правил известный как Зевс, и всякий, кто сомневался в его могуществе и величии, был безбожник и враг. Но кто в Империуме поклоняется Зевсу? 
А как насчет Уицилопочтли? Ему в жертву приносили сорок тысяч дев, сочащиеся кровью сердца которых сжигали в громадных храмах-пирамидах. Когда он хмурился, солнце застывало. Когда он гневался, землетрясения уничтожали целые города. Когда он хотел пить, его жажду утоляли океанами крови. Однако сегодня Уицилопочтли совершенно забыт. 
А что с его братом, Тескатлипокой? 
Древние верили, будто Тескатлипока силен так же, как и Уицилопочтли. Ежегодно он пожирал сердца тридцати тысяч девственниц. А теперь? Стережет кто-то его гробницу? Знает ли, где она? Плачет ли кто-нибудь над его идолом, освежая траурные венки? 
Что с Балором Одноглазым, или с Кифереей? Или с Диспашером, который, как установил кайсарь романиев, был верховным божеством Кельтосов? Или со спящим радужным змеем Каюрой? Или с Таранисом, которого смутно помнили лишь мертвый орден Рыцарей да первые историки Единения? Или с алчущим плоти Королем Нзамби? Или со змееподобными почитателями Крома Круайха, которых изгнал из их островного логова жрец из Равенгласа? 
Где их кости? Где древо скорби, на которое вешают памятные гирлянды? В какой забытой обители небытия ждут они часа воскрешения? 
Они не одиноки в вечности, ведь гробницы богов полны. Там Урусикс, Езус, Бальдр, Сильвана, Митра, Финикия, Дева, Кратус, Укселлим, Борво, Граннос и Могонс. Все те, кто в свое время были грозными богами, кому поклонялись миллиарды. Им приписывали власть связывать воедино стихии и сотрясать основы мироздания. И они требовали сполна. 
Цивилизации поколениями трудились, возводя им громадные святилища — высокие строения из камня и стали, которым придавали форму при помощи технологий, ныне сгинувших в неизвестности Старой Ночи. Толкованием их божественных желаний занимались тысячи святых, безумных жрецов, измазанных в навозе шаманов и отравленных опиумом оракулов. Каждый сомневающийся был обречен на мучительную смерть. Огромные армии выходили в поле, чтобы защитить богов от неверных и донести их волю до безбожников в далеких краях. Во имя них сжигались континенты, вершились расправы с невинными и опустошались миры. И что же? В конце концов, все они иссохли и умерли, свергнутые и забытые. Сегодня лишь немногие безумцы оказывают им почести. 
Все они были высшими из божеств, о многих со страхом и благоговейным трепетом упоминается в древних писаниях Белого бога. Они занимали место Верховной власти, однако время безжалостно прошлось по каждому из них и теперь смеется над пеплом их костей. 
Все они были достойнейшими богами цивилизованных людей, богами, которым поклонялись целые планеты. Все они были всесильны, вездесущи и бессмертны. 
И все они мертвы. 
Если кто-либо из них действительно когда-то существовал, то являлся лишь одним из аспектов подлинного Пантеона, маской, за которой таятся первые боги Вселенной во всей своей ужасающей красоте. 
Лоргар громогласно проповедовал об этом, что было чрезвычайно утомительно. 
Однако его познания не столь велики, как его вера. 
Имперская Истина? Изначальная Истина? 
И то, и другое несущественно. 
Есть Бог, который возвысил Себя над прочими. Он могущественнее, чем любое вообразимое божество или порожденное кошмаром чудовище. 
Он — Император. 
Мой отец. 
И я должен убить Его. 
Вот та единственная Истина, которая имеет значение. 

Глава 1
МАВЗОЛИТИКА. БРАТСТВО. БРАТЬЯ

Мертвецы Двелла кричали. Округ Мавзолитика стал для них ужасным местом, где прекращение жизненных функций не давало успокоения от непрерывного страдания. Пришлось предать мечу тысячу техноадептов, прежде чем они согласились отремонтировать повреждения, возникшие в результате штурма, проведенного Сынами Хоруса. Тогда ремонт был произведен.
Мертвецы Мавзолитики кричали всю ночь, от рассвета до заката, и каждый день с тех пор, как Аксиманд захватил ее во имя Хоруса. Они вопили от ужаса и отвращения. Но пуще того они кричали от злобы.
Их слышал только Хорус, а его не заботила их злость. Магистра войны интересовало лишь то, что они могли поведать ему о пережитом и познанном ими прошлом.
Сводчатая масса каменных строений с колоннами, имевшая те же размеры, что и дворец могущественного патриция Терры, одновременно служила склепом для мертвых и либрарием. Гладкие фасады из охряного гранита блестели в лучах угасающего солнца, словно полированная медь, а от криков кружащих морских птиц Хорус Аксиманд чуть не забыл о прошедшей тут войне. Чуть не забыл, что он едва не погиб здесь.
Битва за округ Мавзолитика была выиграна тяжелым кровавым натиском — клинок против клинка, мышцы против мышц. Разумеется, были и сопутствующие разрушения: аппаратуру уничтожили, стазисные капсулы разбили, законсервированная плоть превратилась в жесткую кожу, соприкоснувшись с безжалостной атмосферой.
На стенах все еще виднелись пятна крови: картины катастрофы, созданные брызгами от взрывов тел внутри пробитых персональных оболочек. Изуродованные трупы Принужденных убрали, однако никто не удосужился смыть их кровь.
Аксиманд стоял возле стены из алеющего на солнце камня, которая доходила ему до колена, поставив одну ногу на парапет и опираясь рукой на приподнятое колено. Доносившийся снизу издали шум волн умиротворял; когда с океана дул ветер, запах жженого металла из порта сменялся ароматом соли и диких цветов. С обзорной точки на возвышенном плато поверженный город Тижун выглядел, как во время первой высадки Сынов Хоруса.
Первое впечатление было таким, словно громадная приливная волна прокатилась по рифтовой долине, оставив за собой забытый океанский мусор. Казалось, город лишен упорядоченности, но Аксиманд уже давно оценил органичное изящество замысла его древних творцов.
«Город многогранен, — сказал бы один из них, окажись рядом благодарный слушатель, — пренебрежение прямыми линиями и отсутствие навязанной четкости идут ему на пользу. Видимый недостаток согласованности обманчив, так как порядок существует внутри хаоса. Это становится очевидным, когда проходишь по змеящимся дорогам и обнаруживаешь, что твоя цель была определена с самого начала».
Все здания здесь были по-своему уникальны, будто в Тижун явилась армия архитекторов, и каждый из них создал множество строений из отходов стали, стекла и камня.
Единственным исключением был Двеллский дворец — недавнее дополнение к городу, имевшее характерные утилитарные черты классической макраггской архитектуры. Он был выше всех остальных зданий в Тижуне и представлял собой увенчанный куполом дворец имперского правительства: одновременно монумент Великому крестовому походу и свидетельство проявленного примархом Жиллиманом тщеславия. Здание обладало математически точными пропорциями и, пусть Луперкаль счел его аскетичным, Аксиманду понравилась та сдержанность, которую он увидел в его элегантно-четком исполнении.
По периметру главного лазурного купола и в углубленных нишах, тянувшихся по всей высоте центральной арки, горделиво стояли изысканные изваяния имперских героев. До того, как их разбили, Аксиманд выяснил личность каждого из них. Магистры орденов и капитаны Ультрамаринов и Железных Рук, генералы армии, принцепсы титанов, понтифики Муниторума и даже несколько аэкзакторов, сборщиков податей.
Крыши города медово блестели в лучах вечернего солнца, а море Энны было гладким и неподвижным. Вода превратилась в золотое зеркало, в котором мелькали яркие, словно фосфор, отражения кружащих на орбите боевых кораблей, временами появляющейся луны и падающих далеко в море обломков уничтоженных в космическом сражении судов.
Возле мола из воды торчал нос затонувшего грузового танкера, на поверхности которого пузырилась маслянистая грязь нефтехимических гелей.
Далеко на севере, у горизонта сияла звезда — близнец садящегося на юге солнца. Аксиманд знал, что то была не звезда, а все еще продолжающие пылать останки Будайского корабельного училища, орбита которого уменьшалась с каждым оборотом планеты.
— Скоро упадет, — раздался голос позади него.
— Верно, — согласился Аксиманд, не оборачиваясь.
— Хорошего будет мало, — произнес другой. — Лучше бы нам уйти до того.
— Нам уже давно следовало уйти, — добавил четвертый.
Теперь Аксиманд отвернулся от буколической панорамы Тижуна и кивнул своим боевым братьям.
— Морниваль, — сказал он. — Магистр войны призывает нас.

Морниваль. Восстановленный. Впрочем, он никогда и не пропадал, лишь временно раскололся.
Аксиманд шел рядом с Эзекилем Абаддоном. В своем шипастом боевом доспехе Первый капитан Сынов Хоруса на голову превосходил Аксиманда ростом. В его движениях читалась агрессивная дикость, его грубо вытесанные черты лица подчеркивали выступающие скулы. На его черепе не было волос; исключение составлял лишь лоснящийся черный пучок, торчащий на темени, словно племенной фетиш.
Они с Абаддоном были ветеранами, входили в Морниваль еще до того, как Галактика сошла с резьбы и рывком повернулась в другую сторону. Они проливали кровь на сотне миров во имя Императора и во многих сотнях других — во имя магистра войны.
И когда-то они смеялись, сражаясь.
Двое новых членов Морниваля шагали рядом со своими рекомендателями. Отраженный свет луны Двелла рисовал на их шлемах полумесяцы. Один из них был известным воином, другой — сержантом, снискавшим себе репутацию во время катастрофы при падении Двелла.
Головорез Кибре командовал терминаторами-юстаэринцами. Один из людей Абаддона и истинный сын. Кибре был опытен и проверен в бою, но Грааль Ноктюа из Заколдованных был новичком в легионе. Воин обладал разумом, похожим на стальной капкан, и Абаддон сравнивал его ум с неторопливым клинком.
С появлением Кибре на одну чашу Морниваля лег тяжкий груз гневливости. Аксиманд надеялся, что это уравновесится присутствием флегматичного Ноктюа. Благосклонность, которую Аксиманд проявлял к сержанту, вызывала у некоторых ворчание, однако Двелл заставил их всех умолкнуть.
Вместе с двумя новыми братьями Аксиманд и Абаддон шли к центральному залу Мавзолитики, откликаясь на зов магистра войны.
— Думаете, будет приказ о мобилизации? — спросил Ноктюа.
Как и всем им, ему не терпелось получить свободу. Война здесь давно закончилась, и, если не считать нескольких вылазок за пределы системы, основная масса легиона оставалась на месте, пока примарх уединялся с мертвыми.
— Возможно, — отозвался Аксиманд (ему не хотелось строить домыслы относительно мотивов магистра войны остаться на Двелле). — Скоро узнаем.
— Мы должны двигаться, — произнес Кибре. — Война набирает обороты, а мы бездействуем.
Абаддон остановился и ткнул рукой в центр нагрудника Головореза.
— Думаешь, будто знаешь о ходе войны больше, чем твой примарх?
Кибре покачал головой:
— Конечно, нет. Я просто…
— Первый урок Морниваля, — сказал Аксиманд. — Никогда не решай за Луперкаля.
— Я за него и не решал, — огрызнулся Кибре.
— Хорошо, — произнес Аксиманд. — Значит, сегодня ты усвоил нечто важное. Может быть, магистр войны нашел то, что ему было нужно, а может, нет. Может быть, мы получим приказ о мобилизации, а может, нет.
Кибре кивнул. Аксиманд видел, как тот силится обуздать свой бешеный нрав.
— Как скажешь, Маленький Хорус. Расплавленное ядро Хтонии, что горит в каждом из нас, бурлит во мне сильнее, чем во всех остальных.
Аксиманд усмехнулся, хотя это прозвучало непривычно. Мышцы двигались под кожей немного иначе.
— Ты говоришь будто о чем-то плохом, — заметил он. — Просто не забывай, что пламя полезно, когда его контролируют.
— В большинстве случаев, — добавил Абаддон.
И они двинулись дальше.
Пересекали высокие сводчатые вестибюли с рухнувшими колоннами и залы с изрешеченными болтерами фресками, где раньше было поле боя. Воздух гудел от вибрации зарытых генераторов и имел привкус, как в бальзамировочной мастерской. Между фресок, изображавших кобальтово-синих воинов легиона, которых приветствовали гирляндами, на вмурованных пластинах были выложены сусальным золотом десятки тысяч имен.
Захороненные мертвецы Мавзолитики.
— Похоже на Проспект Славы и Скорби на «Духе», — сказал Аксиманд, указывая на мелкие надписи.
— Его так не называли с Исствана, — фыркнул Абаддон, даже не взглянув на имена.
— Пусть некрологистов больше нет, — вздохнул Аксиманд, — однако он такой же, каким был всегда: место памяти о мертвых.
Они поднялись по широким мраморным ступеням, с хрустом ступая по раздробленным остаткам опрокинутых статуй, и вышли в поперечный вестибюль. Аксиманд проходил его вдоль и поперек с боем: вскинув щит, высоко подняв клинок Скорбящего и расправив плечи. По локоть вымокнув в крови.
— Опять замечтался? — спросил Абаддон, заметив крошечную заминку.
— Я не мечтаю, — бросил Аксиманд. — Просто размышляю, как нелепо, что армия людей смогла мешать нам тут. Когда вообще смертные создавали нам при встрече хлопоты?
Абаддон кивнул.
— В Граде Старейших сражалась Цепная вуаль. Они меня задержали.
Дополнительных слов не требовалось. То, что какая-то армия — смертных или транслюдей — смогла задержать Эзекиля Абаддона, красноречиво говорило о ее отваге и умениях.
— Однако в конечном итоге все они умерли, — произнес Кибре, когда воины прошли под огромной погребальной аркой и углубились в могильный комплекс. — Будь то Цепная вуаль или обычные солдаты, они стояли против нас строем, и мы перебили их всех.
— То, что они вообще стояли, должно было намекнуть нам, что нас ждет что-то еще.
— В каком смысле? — спросил Аксиманд, уже зная ответ, но желая услышать его.
— Люди, которые сражались здесь против нас, верили, что смогут победить.
— Их оборону организовывал Медузон из Десятого Железного, — сказал Аксиманд. — Можно понять, почему они ему верили.
— Такую стойкость смертным придает лишь присутствие легиона, — продолжил Ноктюа. — Имея рядом военачальника Десятого легиона и истребительные команды Пятого легиона, они считали, что у них есть шанс. Считали, что смогут убить магистра войны.
Кибре покачал головой.
— Даже если бы Луперкаль попался на их очевидную уловку и явился лично, он бы с легкостью убил их.
Скорее всего, Кибре был прав. Невообразимо, чтобы всего лишь пятеро легионеров смогли прикончить магистра войны. Даже с учетом эффекта внезапности мысль, будто Хоруса можно повергнуть наскоком группы убийц с клинками, казалась смехотворной.
— Он обманул пулю снайпера на Дагонете и избежал мечей убийц на Двелле, — произнес Абаддон, пинком опрокинув гравированную урну, украшенную расколотой Ультимой. — Должно быть, Медузон пребывал в отчаянии, если решил, будто у Шрамов есть шанс.
— Именно в отчаянии он и пребывал, — отозвался Аксиманд, ощущая зуд на восстановленном лице. — Просто представь, что было бы, добейся они успеха.
Никто не ответил, никто не мог представить себе легион без Луперкаля во главе. Одно не существовало без другого.
Однако Шадраку Медузону не удалось заманить магистра войны в ловушку, и Двелл потерпел жестокое поражение.
Столкнувшись с армиями Хоруса Луперкаля, все в конечном итоге терпели поражение.
— Зачем вообще защищать мертвецов? — спросил Кибре. — Если не считать господства на возвышенности над открытым городом, удержание Мавзолитики не несет реальной стратегической пользы. Мы могли просто разбомбить ее и послать ауксилии Армии Литонана добить выживших.
— Они знали, что магистр войны захочет захватить столь драгоценный ресурс нетронутым, — произнес Ноктюа.
— Это дом мертвых, — настаивал Кибре. — Какой из него ресурс?
— Ты теперь в Морнивале, отчего не спросишь у него сам? — отозвался Ноктюа. Кибре резко обернулся. Он не привык, чтобы к нему столь неформально обращался младший офицер. Требовалось время, чтобы Головорез сжился с равенством Морниваля.
— Полегче, Ноктюа, — предостерег Абаддон. — Пусть ты теперь и один из нас, но не думай, будто это освобождает тебя от необходимости соблюдать почтительность.
Аксиманд ухмыльнулся гневу Абаддона. Эзекиль был бойцовой гончей на истончающейся привязи, и Аксиманд гадал, известно ли тому об этой его роли.
Разумеется, Эзекилю было известно. Воин, которому недостает ума знать свое место, не стал бы Первым капитаном Сынов Хоруса.
— Мои извинения, — произнес Ноктюа, оборачиваясь непосредственно к Кибре. — Я не хотел проявить непочтительность.
— Хорошо, — сказал Аксиманд. — А теперь ответь Фальку, как следует.
— Мавзолитика занимает лучшее место для обороны в рифтовой долине, однако она практически не укреплена, — произнес Ноктюа. — Из чего следует, что двелльцы чрезвычайно ею дорожили, однако не воспринимали как военную цель, пока им об этом не сообщил Медузон.
Аксиманд кивнул и хлопнул рукой в перчатке по отполированным пластинам наплечника Ноктюа.
— Так почему Железные Руки считали это место ценным? — спросил Кибре.
— Понятия не имею, — ответил Аксиманд.
Лишь позднее он понял, что гораздо лучше было бы, если двелльцы уничтожили бы Залы Мавзолитики и разбили их аппаратуру на куски, лишь бы не дать ей попасть в руки Сынов Хоруса.
Лишь гораздо позднее, когда последние страшные спазмы галактической войны на мгновение стихли, Аксиманд осознал колоссальную ошибку, которую двелльцы допустили, позволив Мавзолитике устоять.

Они обнаружили примарха в Зале Паломника, где старинная аппаратура позволяла хранителям Мавзолитики получать доступ к воспоминаниям мертвых и сверяться с ними. Хранители присоединились к своим подопечным, и Хорус Луперкаль сам управлял машинами.
В центре помещения гудел колоссальный криогенератор, напоминавший храмовый орган; из его источающих туман конденсаторов выходило множество заиндевевших труб. В месте, где истребительная команда Белых Шрамов сбросила маскировку, основание было покрыто узором могильной пыли.
От генератора наружу, будто спицы освещенного колеса, ряд за рядом тянулись расслабленные тела, размещенные внутри установленных друг на друга стеклянных цилиндров. Аксиманд насчитал двадцать пять тысяч только в этом зале, а над землей было еще пятьдесят помещений такого же размера, и он пока не успел выяснить, сколько покоев было вырезано в основании скалы.
Магистра войны было несложно заметить.
Он стоял к ним спиной, склонившись над цилиндрическим тубусом, выдвинутым из гравиметрического поддерживающего поля. Между ними и магистром войны стояло двадцать терминаторов-юстаэринцев, вооруженных фальшионами с фотонным лезвием и двуствольными болтерами. Формально являясь телохранителями магистра войны, юстаэринцы были пережитком времен, когда военачальники действительно нуждались в защите. Хорусу требовалось от них не больше боевой силы, чем от Морниваля, однако после засады Хибухана никто не полагался на удачу.
Как и всегда, примарх притягивал к себе взгляды. Перед его громадной фигурой было принято проявлять преданность. Непринужденная улыбка демонстрировала, что Хорус только что их заметил, однако Аксиманд не сомневался, что он знал об их присутствии задолго до того, как те вошли в зал.
Он был закован в титаническую броню цвета гагата с отделкой из желтой меди. Нагрудник украшало янтарное око со щелью зрачка, по бокам от которого располагались золотые волки. Правая рука Хоруса оканчивалась смертоносным когтем, левая покоилась на громадной булаве. Оружие называлось Сокрушителем Миров. Оно имело гладкую адамантиевую рукоять с орлом на тыльнике и заканчивалось острым черно-бронзовым навершием.
У магистра войны было лицо воина и государственного мужа. Оно могло и принять доброжелательное выражение отеческой заботы, и стать последним лицом, увиденным в жизни.
Аксиманд еще не мог сказать, какое оно на данный момент, однако в дни вроде этого подобная неясность являлась благом. Если настроение Луперкаля было неизвестно стоявшим рядом с ним, это могло взволновать тех, кто еще мог выступить против него.
— Маленький Хорус, — произнес магистр войны, когда юстаэринцы расступились, словно врата керамитовой твердыни.
Аксиманд заработал свое прозвище благодаря поразительному сходству с генетическим отцом, однако Хибухан лишил его этой черты посредством клинка из твердой стали с Медузы. Апотекарии легиона сделали все, что было в их силах, но повреждения оказались слишком серьезными, лезвие слишком острым, а израненная плоть слишком слабой.
И все же, в силу некой причудливой физиологической алхимии, сходство между Аксимандом и его примархом стало еще более заметным, несмотря на грубое уродство.
— Магистр войны, — отозвался Аксиманд. — Ваш Морниваль.
Хорус кивнул и поочередно оглядел каждого из них, словно оценивая состав сплава восстановленного братства.
— Одобряю, — сказал он. — Похоже, сочетание хорошее.
— Время покажет, — сказал Аксиманд.
— Как и всегда, — ответил Хорус, шагнув вперед и оказавшись перед сержантом Заколдованных.
— Протеже Аксиманда, действительно истинный сын, — произнес Хорус с ноткой гордости в голосе. — Я слышал о тебе много хорошего, Граэль. Это все правда?
К чести Ноктюа, тот сохранил самообладание при похвале магистра войны, однако не смог долго смотреть ему в глаза.
— Да, мой повелитель, — выдавил он. — Возможно… Не знаю, что вы слышали.
— Хорошее, — сказал Хорус, кивнул и двинулся дальше, сомкнув когти на перчатке Головореза.
— Ты напряжен, Фальк, — произнес он. — Бездействие тебе не подходит.
— Что я могу сказать? Я был создан для войны, — ответил Кибре с тактом большим, чем ожидал Аксиманд.
— В большей мере, чем многие, — согласился Хорус. — Не тревожься. Я не заставлю вас с юстаэринцами долго ждать.
Магистр войны перешел к Абаддону.
— Эзекиль, ты скрываешь это лучше, чем Головорез, но я вижу, что тебя тоже раздражает наша вынужденная задержка на Двелле.
— Нужно выигрывать войну, мой повелитель, — произнес Абаддон едва ли не с упреком в голосе. — И я не позволю говорить, будто Сыны Хоруса позволяют другим легионам сражаться вместо себя.
— Как и я, сын мой, — ответил Хорус, положив когтистую конечность на плечи Абаддона. — Нас отвлекали замыслы и мелкие счеты других, но это время кончилось.
Хорус развернулся и принял от одного из юстаэринцев кроваво-красный боевой плащ. Он набросил его на плечи, закрепив на обоих наплечниках штифтами в виде волчьих лап.
— Аксиманд, они здесь? — спросил Хорус.
— Здесь, — ответил Аксиманд. — Впрочем, вам и так об этом известно.
— Верно, — согласился Хорус. — Даже когда у нас еще не было тел, я всегда чувствовал их близость.
Аксиманд заметил в глазах Хоруса плутовской блеск и решил, что тот шутит. Магистр войны редко говорил о годах, проведенных с Императором. Еще реже — о временах, которые предшествовали этому.
— В моменты гордыни мне казалось, что именно поэтому Император в первую очередь явился за мной, — продолжил Хорус, и Аксиманд понял, что ошибся. Скорее всего, магистр войны не шутил. — Я думал, что Ему требуется моя помощь, чтобы разыскать остальных потерянных сыновей. Порой же мне кажется, что это было жестокое наказание: ощущать столь глубокую связь с генетическими сородичами лишь для того, чтоб быть разделенным с ними.
Хорус умолк и заговорил Аксиманд.
— Они ожидают вас в куполе Возрождения.
— Хорошо, мне не терпится присоединиться к ним.
Абаддон сжал кулаки.
— А потом мы вернемся на войну?
— Эзекиль, сын мой, мы ее и не покидали, — ответил Хорус.

Купол Возрождения представлял собой громадную полусферу из стекла и транспаростали, возвышавшуюся над крупнейшей из каменных построек Мавзолитики. Это было место почтения и торжественного назначения. Место, где можно было вернуть к жизни сохраненные воспоминания умерших.
Вход туда осуществлялся при помощи решетчатого лифта, который поднимался в центр купола. Хорус и Морниваль встали в середине платформы, и та начала свой величавый подъем. Несмотря на протесты Кибре, юстаэринцев оставили внизу; путь продолжили лишь пятеро. Аксиманд поднял глаза к широкому проему высоко над ними. По ту сторону он увидел треснувший хрустальный купол. Закат угасал, опускалась ночь.
Лифт вошел внутрь купола, и на него скользнули косые колонны лунного света. Шальной снаряд повредил полусферическое сооружение, и отполированный металлический пол был покрыт осколками закаленного стекла, похожими на ножи с алмазными клинками. По внешнему периметру подъемника с равными интервалами тянулись гнезда для десятков криоцилиндров. Сейчас все они были пусты.
Аксиманд ошеломленно вдохнул морозный воздух, увидев ожидающих внутри полубогов. Разумеется, он знал, кого вызвал магистр войны, но вид двух столь сверхъестественных созданий все равно стал для него мигом откровения.
Плоть одного была нематериальна, второй же был флегматично-телесным.
Хорус приветственно раскинул руки.
— Братья, — произнес он. — Добро пожаловать на Двелл.
До Сынов Хоруса доходили слухи о переменах, произошедших с некоторыми из братьев магистра войны, но ничто не могло подготовить Аксиманда к тому, насколько они оказались кардинальными.
В последний раз, когда он видел примарха Детей Императора, Фулгрим выглядел как безупречный воитель, герой с белоснежной гривой в пурпурно-золотой броне. Теперь же Фениксиец представлял собой физическое воплощение древнего многорукого божества-разрушителя. Обладая змееподобным телом, облаченным в изящные фрагменты некогда величественного доспеха, Фулгрим был прекрасным чудовищем. Существом, которое вызывало скорбь об утраченном им величии и восхищение приобретенной им силой.
Мортарион из Гвардии Смерти стоял поодаль от змеиной фигуры Фулгрима, и по первому впечатлению казалось, будто он не изменился. При более пристальном взгляде в запавшие глаза обнаруживалась боль от недавних ран, которая окутывала его, словно изодранный погребальный саван. Безмолвие, огромная боевая коса Повелителя Смерти, было иззубрено боевыми засечками, а прикрепленная к древку длинная цепь с петлей была обернута вокруг талии примарха, словно пояс. На цепях висели позвякивающие курильницы, каждая из которых источала крохотные облачка горячего пара.
На его барочном доспехе с Барбаруса виднелось множество следов работы оружейника, заливка керамита, свежая окраска и притирочный порошок. Судя по масштабам ремонта, в какой бы битве он недавно ни участвовал, она была жестокой.
Хорус отпустил юстаэринцев, так что его братья-примархи также явились без сопровождения: Фулгрим без Гвардии Феникса, а Мортарион без Савана Смерти, хотя Аксиманд не сомневался, что и те, и другие неподалеку. Находиться рядом с магистром войны было честью, но присутствие при встрече трех примархов опьяняло.
Фулгрим и Мортарион совершили путешествие к Двеллу с целью увидеть Хоруса Луперкаля, однако магистр войны явился не для того, чтоб его увидели.
Он явился, чтобы его услышали.
Тело Фулгрима свернулось под ним с шипением трущихся чешуек, и он стал выше Мортариона с магистром войны.
— Хорус, — произнес Фулгрим, и в каждом звуке его голоса таился едва заметный скрытый смысл. — Мы живем во времена величайшего потрясения, какое знала Галактика, а ты совсем не изменился. Как это разочаровывает.
— Зато ты изменился до неузнаваемости, — отозвался Хорус.
За спиной Фулгрима развернулась пара гладких драконьих крыльев, а его тело пошло темной рябью.
— Более чем тебе известно, — прошептал Фулгрим.
— Менее чем ты думаешь, — ответил Хорус. — Но скажи мне, жив ли еще Пертурабо? Мне потребуется его легион, когда стены Терры рухнут.
— Я оставил его в живых, — сказал Фулгрим. — Хотя для меня загадка, что с ним сталось после моего возвышения. В… как там он его называл? Ах да, в Оке Ужаса нет места тем, кто столь сильно погружен в материальные заботы.
— Что ты сделал с Владыкой железа? — требовательно проскрежетал Мортарион из-под бронзового респиратора, который закрывал нижнюю половину его лица.
— Я избавил его от дурацких представлений о постоянстве, — ответил Фулгрим. — Почтил, позволив его силе подпитать мое вознесение к этой высшей форме бытия. Однако в конце он не стал жертвовать всем ради любимого брата.
Фулгрим хихикнул.
— Думаю, я слегка его надломил.
— Ты его использовал? — произнес Мортарион. — Чтобы превратиться в… это?
— Мы все друг друга используем, ты не знал? — рассмеялся Фулгрим, скользя по полу зала и любуясь своим отражением в разбитых стеклах. — Чтобы достичь величия, мы должны принять благословение новых вещей и новых форм силы. Я принял этот урок близко к сердцу и охотно приветствую подобное преображение. Лучше бы тебе последовать моему примеру, Хорус.
— Копье, нацеленное в сердце Императору, должно быть не гибким, а из твердого железа, — сказал Хорус. — Я — твердое железо.
Хорус повернулся к Мортариону, который даже не удосуживался скрывать свое отвращение от того, во что превратился Фениксиец.
— Как и ты, брат, — произнес магистр войны, шагнув вперед и по-воински сжав запястье Повелителя Смерти. — Ты поражаешь меня, непреклонный друг мой. Если даже Хану не хватило сил повергнуть тебя, на что же надеяться остальным?
— Его скорость в бою чудесна, — признал Мортарион. — Но без нее он ничто. Я еще скошу его.
— И я позабочусь об этом, — посулил Хорус, разжимая руку. — На земле Терры мы стреножим Хана и посмотрим, сколь хорошо он бьется.
— Я твой слуга, — произнес Мортарион.
Хорус покачал головой.
— Нет, ни в коем случае. Не слуга. Мы ведем эту войну, так что не должны быть ничьими рабами. Я не собираюсь заставлять тебя менять одного господина на другого. Ты нужен мне рядом как равный, а не как вассал.
Мортарион кивнул, и Аксиманд заметил, что примарх Гвардии Смерти выпрямился после слов Луперкаля.
— А что с твоими сыновьями? — спросил Хорус. — Тифон так и дразнит охотников Льва?
— После Пердитуса он весело пляшет с монахами Калибана среди звезд, оставляя за собой смерть и горе, — отозвался Мортарион с довольным ворчанием, от которого из ворота пошли струйки ядовитых эманаций. — Если позволишь, я вскоре присоединюсь к нему, и охотники станут дичью.
— Уже скоро, Мортарион, уже скоро, — сказал Хорус. — Твой легион готов к войне, и мне почти что жаль Льва.
Фулгрим ощетинился, не получив слов похвалы, однако Хорус еще не закончил.
— Сейчас более чем когда бы то ни было мне нужны вы двое — рядом. И не как союзники или подчиненные, а как равные. Я сохраняю титул магистра войны не из-за того, что он олицетворял, когда был пожалован, а из-за того, что он значит теперь.
— И что же это? — поинтересовался Фулгрим.
Хорус взглянул в орлиное лицо Фениксийца, обладавшее холодным совершенством алебастра. Аксиманд почувствовал силу протянувшейся между ними связи — борьбы за главенство, в которой мог быть лишь один победитель.
Фулгрим отвел взгляд, и Хорус заговорил.
— Он значит, что лишь у меня есть силы сделать то, что должно. Лишь я могу собрать своих братьев под одно знамя и переделать Империум.
— Ты всегда был гордым, — заметил Фулгрим.
И от тона Фениксийца Аксиманда потянуло схватиться за эфес Скорбящего. Однако меч больше не висел у него на боку, клинок был сильно иссечен и нуждался в ремонте.
Хорус оставил шпильку без внимания и продолжил:
— Если я и горд, то это — гордость за моих братьев. Гордость за то, чего вы добились с нашей прошлой встречи. Вот почему я призвал к себе вас и никого более.
Фулгрим ухмыльнулся.
— Так чего же тебе нужно от меня, магистр войны?
— То создание, с которым я говорил после Исствана, покинуло тебя? Ты вновь Фулгрим?
— Я очистил свою плоть от присутствия этого создания.
— Хорошо, — произнес Хорус. — То, о чем я говорю здесь, касается легионов и не относится к тварям, что обитают вне нашего мира.
— Я изгнал тварь варпа, однако научился множеству вещей, пока наши души были переплетены.
— Каких вещей? — спросил Мортарион.
— Мы договорились с их хозяевами, заключили сделки, — прошипел Фулгрим, указывая серповидным когтем на Хоруса. — Ты заключил кровавые соглашения с богами, а клятвы богам не следует с легкостью нарушать.
— Меня насквозь пробирает отвращение, когда ты говоришь о вере клятвам, — сказал Мортарион.
Магистр войны поднял руку, удерживая Фулгрима от ядовитого ответа.
— Вы оба здесь, поскольку я нуждаюсь в ваших уникальных талантах. Гневу Сынов Хоруса снова нужно дать волю, и я не стану этого делать, не имея возле себя братьев.
Хорус медленно двинулся по кругу, оплетая Мортариона и Фулгрима словами, словно сетью.
— Эреб поднял великий Гибельный шторм на Калте и расколол Галактику на части. По ту сторону бурь Пятьсот миров пылают в «Теневом крестовом походе» Лоргара и Ангрона, однако теперь от их бессмысленной резни нет проку. Выбор между победой и поражением сделает свое дело.
Слова магистра войны были одновременно соблазнительными и успокаивающими, что было очевидно даже Аксиманду, и они оказывали желаемое воздействие.
— Мы наконец-то выступаем к Терре? — спросил Мортарион.
Хорус рассмеялся.
— Еще нет, но скоро. Я позвал вас сюда, чтобы подготовиться к этому дню.
Хорус сделал шаг назад и вскинул руки, а из пола быстро, словно коралловые выросты, поднялась древняя аппаратура, способная разворачиваться и раскрываться с механической точностью. С ней поднялась сотня или больше стеклянных цилиндров, в каждом из которых находилось тело, вечно лежащее на пороге между бытием и забвением.
Из прежде незаметных входов появилось множество плачущих техноадептов и механикумов в черных облачениях, которые заняли места возле мягко светящихся цилиндров.
— По любым оценкам смертных, наш отец — бог, — произнес Хорус. — И хотя Он и позволил Своему царству погрузиться в мятеж, Он все равно слишком могуч, чтобы сражаться с ним.
— Даже для тебя? — с ухмылкой спросил Фулгрим.
— Даже для меня, — подтвердил магистр войны. — Чтобы убить бога, воин сперва должен сам стать богом.
Хорус сделал паузу.
— По крайней мере, так мне сказали мертвые.

Глава 2
КРЕПКИЕ КОРНИ. МОЛЕХ. ОГОНЬ МЕДУЗЫ

Под куполом километровой высоты располагался Гегемон — чудо гражданской инженерной мысли, которое идеально воплощало замысел, лежавший в основе создания Дворца. Расположенный в округе Кат Мандау Старой Гималазии Гегемон был резиденцией имперского правительства — центром деятельности, где никогда не останавливался и не прерывался даже на миг непрестанный труд.
Лорд Дорн, разумеется, хотел укрепить его, обложить золотые стены адамантием и камнем, однако это распоряжение было тихо отменено на высшем уровне. Если бы армии магистра войны углубились во Дворец настолько, это означало бы, что война уже проиграна.
Его кости пронизывал миллион комнат и коридоров — от бездушных загородок из голого кирпича для писцов до головокружительных покоев из оуслита, мрамора и золота, заполненных величайшими сокровищами искусства всех времен. Десятки тысяч закутанных в рясы секретарей и клерков спешили по высоким вестибюлям в сопровождении нагруженных документами сервиторов и бегущих рысцой чернорабочих. Послы и знать со всего мира собирались, чтобы подать петицию лордам Терры, а министры руководили делами бесчисленных департаментов.
Гегемон давно перестал быть зданием в буквальном смысле этого слова. Он раскинулся за пределы купола, превратившись в громадный самостоятельный город: спутанную массу отвесных провалов архивов, канцелярских башен, куполов просителей, дворцов бюрократии и ступенчатых террас с висячими садами. За века он стал практически непостижимым органом тела Империума, функционирующим, несмотря на чрезвычайную сложность структуры (или, возможно, именно благодаря ей). Это было неторопливо бьющееся сердце владений Императора, где решения, касающиеся миллиардов, распространялись по Галактике функционерами, которые ни одного дня не провели вне вращения кругов Дворца.
И округ Кат Мандау был лишь одной из многих сотен подобных областей, заключенных внутри окованных железом стен самой могучей крепости Терры.
Под затянутой облаками вершиной центрального купола Гегемона располагалась уединенная рифтовая долина, где можно было встретить последние из оставшихся образцов естественной растительности Терры. Купол был столь огромен, что на разной высоте властвовали различные микроклиматы, из-за чего возникали миниатюрные погодные модели, противоречащие всем представлениям о замкнутости.
Поблескивающие белые утесы были укутаны вечнозеленой горной растительностью и украшены каскадами ледопадов, от которых питалось хрустальное озеро с зеркальными карпами кои. К отрогу скалы на полпути до утесов лепились руины древней цитадели. Внешняя стена давным-давно обрушилась, а остатки внутренней крепости отделялись группой концентрических кругов из стеклянистого вулканического камня.
Долина существовала до создания Дворца, и молва утверждала, будто она имела особое значение для самого Повелителя Человечества.
Правду знал лишь один человек, но он никогда бы ее не открыл.
Малкадор Сигиллит сидел на берегу колышущегося озера, решая, наступать ли уверенно справа, или же отбросить осторожность и атаковать всеми силами. Он обладал более крупной армией, однако противник был гораздо больше него — гигант, облаченный в боевой доспех цвета освещенного луной льда и укутанный в меховой плащ. Длинные косички красно-коричневых волос с вплетенными драгоценными камнями и пожелтевшими клыками были откинуты с благородно-дикого лица, которое в искусственном освещении купола казалось белым, словно мрамор.
— Ты собираешься ходить? — спросил Волчий Король.
— Терпение, Леман, — произнес Малкадор. — В хнефатафле  много тонкостей, и каждый ход нужно тщательно обдумывать. Особенно, когда атакуешь.
— Я в курсе насчет тонкостей игры, — отозвался Леман Русс. Его голос звучал, как гортанное угрожающее рычание хищника. — Это я изобрел этот вариант.
— Тогда ты знаешь, что меня не надо торопить.
Могучий более, чем может подразумевать это определение, Леман Русс был цунами, что зарождается далеко в море и набирает силу на протяжении тысяч километров по мере приближения к берегу. Его материальное тело воплощало собой мгновение перед ударом. Даже когда Леман Русс явно пребывал в покое, казалось, будто ему стоит огромных усилий удерживаться от буйного взрыва.
У него на поясе, на ремне висел охотничий клинок с костяной рукояткой. По его постчеловеческим меркам это был кинжал, для всех же остальных — меч.
Рядом с Леманом Руссом Малкадор выглядел хрупким сгорбленным стариком. По мере течения времени это все меньше походило на тщательно культивируемый образ и все больше становилось подлинным отражением усталости в глубине его души. Белые волосы ниспадали с его головы и лежали на плечах, словно снег на громадных склонах Джомолунгмы.
Находясь в обществе Сангвиния или Рогала Дорна, он мог бы связать волосы, однако с Руссом внимание к физическим мелочам отходило на второй план перед насущными делами.
Малкадор изучал доску — разделенный на неравные сегменты шестиугольник с восьмиугольным возвышением по центру. В каждом сегменте были проделаны прорези, куда помещались фигуры, вырезанные из пожелтевших зубов хроссхвалура:  набор воинов, королей, чудовищ и сил стихий. Части доски были сделаны подвижными, они могли надвигаться друг на друга и скрывать или открывать новые сегменты, а встроенные в каждый из боков стержни поворачивались, блокируя или открывая прорези. Все это позволяло умелому игроку одним движением радикально менять характер игры.
У одного из играющих был король и небольшая группа помощников, у другого — армия, и, как в большинстве подобных игр, задача стояла убить вражеского короля или сохранить ему жизнь в зависимости от выбранного цвета. Русс всегда предпочитал играть за находящегося в меньшинстве короля.
Малкадор вынул ярла-владетеля и передвинул его ближе к восьмиугольнику, на котором собрались фигуры Волчьего Короля, а затем повернул один из стержней. Внутри доски завертелись пощелкивающие механизмы, но было невозможно узнать наверняка, какие прорези открылись, а какие закрылись, пока игрок не делал ход.
— Дерзко, — заметил Русс. — Немо бы сказал, что ты недостаточно обдумал этот ход.
— Ты на меня давил.
— И ты позволил себя подгонять? — задумчиво произнес Русс. — Я удивлен.
— Сейчас не время для глубоких раздумий.
— Ты об этом уже говорил.
— Об этом важно говорить.
— Но еще и не время для безрассудства, — сказал Русс, передвинув боевого ястреба и повернув боковой стержень. Ярл-владетель Малкадора упал на бок, занимаемая им прорезь закрылась.
— Глупо, — произнес Малкадор, отказавшись от возможности изменить доску ради того, чтобы продвинуть лишнюю фигуру. — Теперь ты открыт.
Русс покачал головой и надавил на сегмент доски перед собой, развернув его на девяносто градусов. Когда тот со щелчком встал на место, Малкадор увидел, что слуги короля теперь готовы обойти его армию с фланга и казнить главную фигуру.
— Ты говоришь «открыт», — сказал Русс. — А я говорю «беркутра».
— Удар охотника, — перевел Малкадор. — Это по-чогорийски.
— Меня научил этому названию Хан, — отозвался Русс (он никогда не приписывал себе чужих заслуг). — Мы называем это «алматтигрбита»,  но его термин мне нравится больше.
Малкадор аккуратно опрокинул свою главную фигуру набок, зная, что из ловушки Волчьего Короля не будет спасения, одно лишь медленное истребление, из-за которого его оставшаяся без предводителя армия окажется рассеянной по углам доски.
— Славно сыграно, Леман, — произнес Малкадор.
Русс кивнул, наклонился и достал из-под стола широкогорлый кувшин с вином. В другой руке у него была пара оловянных кубков. Один он оставил себе, а второй протянул Малкадору. Сигиллит заметил происхождение вина и с любопытством приподнял бровь.
Русс пожал плечами.
— Не все у Сынов было отравлено колдовством.
Вино разлили, и Малкадор был вынужден согласиться.
— Как скоро твой флот будет готов к бою? — спросил Сигиллит, хотя уже изучил рабочий график фабрикатора Кейна с Новопангейской орбитальной верфи касательно фенрисийских кораблей.
— Щенки Альфария пытались вырвать «Храфнкелю» сердце, но его кости крепки, и он вновь отправится в плаванье, — флегматично проворчал Русс. — Кораблестроители говорят мне, что прежде, чем он будет готов выйти в пустоту, пройдет, по меньшей мере, три месяца, и даже угрозы Медведя не заставят их работать быстрее.
— Медведя?
— Прицепившаяся ошибка в имени, — только и ответил Русс.
— А остальной флот?
— Может и дольше, — сказал Русс. — Задержка раздражает, но если бы ангелы Калибана не прибыли вовремя, флот вообще не из чего было бы восстанавливать. Впрочем, мы занимаем время. Тренируемся, сражаемся и готовимся к предстоящему.
— Ты обдумал мою альтернативу?
— Обдумал, — отозвался Русс.
— И?
— Мой ответ «нет», — произнес Русс. — От нее смердит местью и крайними мерами.
— Это стратегия, — сказал Малкадор. — Упреждающий удар, если угодно.
— Семантика, — ответил Русс, и в его голосе появился предупреждающий скрежет. — Не думай плести вокруг меня лингвистические узлы, Сигиллит. Мне известно, почему ты хочешь сжечь эту планету, но я воин, а не разрушитель.
— Тонкая разница, друг мой, однако если смерть какого-либо мира и заставит магистра войны свернуть с пути, то именно этого.
— Возможно, но это убийство на другой раз, — сказал Русс. — Лучше направить пушки моего флота на самого Хоруса.
— Итак, ты твердо нацелен на это?
— Как проклятый ледолаз бродирграта  обречен следовать за дурной звездой.
— Дорн предпочел бы, чтоб ты остался, — произнес Малкадор, передавая Руссу красные фигуры. — Тебе известно, что Терра стала бы сильнее с Великим волком, лежащим в ожидании, оскалив клыки и наточив когти.
— Если я так нужен Рогалу, пусть сам попросит.
— Сейчас он отсутствует. 
— Я знаю, где он, — сказал Русс. — Думаешь, я пробивался назад от Алакса и не оставил в тени бесшумных охотников, чтобы посмотреть, кто следует за мной? Мне известно о вторгшемся корабле, и я видел, как люди Рогала его захватили.
— Рогал гордый, — произнес Малкадор. — Но я — нет. Останься, Леман. Расставь своих волков на стенах Терры.
Волчий Король покачал головой.
— Я не создан для ожидания, Сигиллит. Я плохо сражаюсь из-под прикрытия камня, выжидая, пока враг попытается выбить меня. Я палач, а палач наносит первый удар: смертельный взмах, который завершает спор еще до его начала.
Малкадор кивнул. Он подозревал, что ответ Русса будет именно таким, но все равно должен был предложить альтернативу. Он поднял взгляд к вершине купола, где далекие восходящие ветры гнали облака. Прорицатель или астромант могли бы разгадать в их очертаниях знамения и знаки, но Малкадор видел только облака.
— Позвали изгнанного щенка? — спросил Русс, откидываясь назад и допивая вино, будто воду.
Малкадор снова посмотрел на Русса.
— Друг мой, не следует его так называть. Он столкнулся с решением магистра войны предать Императора и отказался ему следовать. Не нужно недооценивать подобную силу характера. Силу, которую по отдельности не проявило множество прочих.
Русс кивнул, уступая, и Малкадор продолжил.
— Челнок из цитадели Сомнус прибыл на виллу Ясу этим утром. Пока мы беседуем, он приближается к Гегемону.
— И ты все еще веришь, что он лучший?
— Лучший? — переспросил Малкадор. — Сложно определить. Несомненно, у него уникальный дар, но лучший ли он? Лучший в чем? Лучший боец, лучший стрелок? Или у него лучшее сердце? Не знаю, лучший ли он, но он тебя не подведет.
Русс тяжело, по-звериному вздохнул.
— Я читал планшеты, которые ты мне дал, и они не успокаивают. Когда Натаниэль Гарро нашел его, он был обезумевшим убийцей, губителем невинных.
— Чудо, что он вообще пережил резню.
— Да, может и так, — произнес Русс.
— Поверь мне, Леман, этот с нами столь же тверд, как и все, кого я встречал.
— А если ты ошибаешься? — спросил Русс, наклоняясь над доской и роняя собственного короля. — Что если он вернется к магистру войны? То, что он видел и делал… То, что он знает… Даже если он так верен, как ты считаешь, ты не можешь знать, что случится, когда он войдет в чрево зверя. Тебе известно, как много от этого зависит.
— Прекрасно известно, старый друг, — произнес Малкадор. — Твоя жизнь, жизнь Императора… Возможно, жизни всех нас. Император создал тебя для ужасной, но необходимой цели. Если кто и сможет остановить Хоруса, пока он не добрался до Терры, так это ты.
Русс резко вскинул голову, и его верхняя губа приподнялась, обнажив зубы, как у животного, почуявшего опасность.
— Он здесь.
Малкадор взглянул в долину и увидел одинокую фигурку, поднимающуюся на мост Сигиллита далеко внизу. На таком расстоянии она была немногим больше серо-стального пятнышка на белом фоне утесов, однако ее осанка не оставляла места для сомнений.
Русс поднялся на ноги, глядя на приближение далекой фигуры так, будто это раненый пес, который в любой момент может броситься на хозяина.
— Итак, это Гарвель Локен, — произнес Волчий Король.

С появлением криоцилиндров купол Возрождения заполнился мерцающим флюоресцентным светом, и Аксиманд ощутил небезосновательную тревогу при виде тех, кто был жив, но должен был быть мертв. Мысль вызывала воспоминание о сне, недослышанное эхо чего-то, что следовало забыть.
— Кто они? — спросил Мортарион, смертельная бледность которого стала еще более походить на трупную в свечении жизнеподдерживающих машин Мавзолитики.
— Величайшее сокровище Двелла, — отозвался Хорус. Фулгрим двинулся среди подвешенных цилиндров, его противоестественная плоть кожисто поскрипывала о битое стекло. — Тысяча поколений его лучших умов, навеки удержанных на пороге смерти в последний миг жизни.
Хорус подал Аксиманду знак выйти вперед, и тот занял место по правую руку от магистра войны. Хорус положил ему на наплечник свою когтистую перчатку.
— Вот Аксиманд, который руководил захватом округа Мавзолитика, — с гордостью произнес Хорус. — Он сам немало заплатил за это.
Фулгрим повернулся к Аксиманду, и тот увидел, что преображение Фениксийца зашло гораздо дальше физической трансформации. В Фулгриме буйно расцвел тот нарциссизм, который, как всегда подозревал Маленький Хорус, лежал в основе навязчивого стремления Детей Императора к совершенству. Ничто из сказанного им нельзя было принимать за чистую монету, и Аксиманд задумался, не доверие ли к Фулгриму привело Пертурабо к падению. Хорус ведь наверняка не совершит подобной ошибки?
— Твое лицо, — произнес Фениксиец, — что с ним случилось?
— Проявил беспечность рядом с клинком с Медузы.
Фулгрим протянул одну из верхних рук и взял Аксиманда за подбородок, повернув его голову из стороны в сторону. Прикосновение отталкивало и опьяняло.
— Лицо целиком срезало одним ударом, — сказал Фулгрим с завистливым восхищением. — Каково это было?
— Болезненно.
— Люций бы одобрил, — заметил Фулгрим. — Но тебе не следовало возвращать его на место. Только представь блаженство от боли каждый раз, когда надеваешь шлем. И нет ничего плохого в том, что ты стал бы меньше похож на моего брата.
Фениксиец двинулся дальше, и Аксиманд ощутил странную смесь облегчения и сожаления, что примарх более к нему не прикасается.
— Так ты говоришь с ними? — спросил Мортарион, изучая механизмы управления криоцилиндром. Техноадепт возле него повалился на колени, обделавшись и рыдая от ужаса.
Магистр войны кивнул.
— Все, что знали эти люди, сохранено и перемешано с сотнями летописцев и итераторов, которые прибыли на этот мир после того, как Жиллиман вернул его в Империум.
— И что же они говорят?
Хорус направился к мягко светящемся цилиндру, в котором навзничь лежало тело пожилого мужчины. Морниваль двинулся следом, и Аксиманд увидел, что оно завернуто в красно-золотое знамя с аквилой, а судя по чертам лица, человек был родом не с Двелла.
— Они пытаются ничего не говорить, — ухмыльнулся Хорус. — Им не по вкусу, как изменилась Галактика. Они вопят и беснуются, стараясь не дать мне расслышать то, что я хочу, однако они не в силах кричать постоянно.
Фулгрим обвил механизмы цилиндра змеиной нижней частью своего тела, приподнялся и уставился сквозь заиндевевшее стекло.
— Я знаю этого человека, — произнес он, и Аксиманд понял, что тоже узнал его, представив законсервированное лицо таким, каким оно было почти два столетия назад, когда его владелец высадился на борт «Духа мщения».
— Артис Варфелл, — сказал Хорус. — Его итерации в конце Единения внесли решающий вклад в умиротворение Солнечной системы. А его монографии о преимуществах, что в долгосрочной перспективе даст внедрение агентов-адвокатов в туземные культуры, перед прелюдией к согласию стали обязательными к прочтению.
— Что он здесь делает? — спросил Мортарион.
— Варфелл входил в экспедиционные силы Тринадцатого, когда они добрались до этого мира, — произнес Хорус. — Робаут очень хвалил его за бескровное воссоединение Двелла с Империумом. Однако вскоре после приведения к согласию сердце старика начало отвергать омолаживающие процедуры, и он предпочел не продолжать их, а быть помещенным в Мавзолитику. Ему понравилась идея стать частью общей памяти целого мира.
— Это он тебе рассказал?
— В конце концов, — отозвался Хорус. — Мертвые нелегко расстаются со своими тайнами, но я спрашивал без деликатности.
— И что же мертвецы этой планеты знают о богах и их роке? — требовательно спросил Фулгрим.
— Больше, чем мы с тобой, — сказал Хорус.
— Что это  значит?
Хорус прошелся между рядами криоцилиндров, притрагиваясь к некоторым из них, а у некоторых ненадолго останавливаясь, чтобы взглянуть на их светящихся обитателей. На ходу он заговорил, будто пересказывая нечто несущественное, однако Аксиманд видел, что за натренированной беззаботностью скрывается важная суть.
— Я прибыл на Двелл, поскольку недавно узнал, что в моей памяти есть несколько пробелов: пустота там, где должны быть безупречные воспоминания.
— Чего ты не мог вспомнить? — поинтересовался Фулгрим.
— Я даже не знаю, что это, если не глупый вопрос, — проворчал Мортарион, издав звук, который мог означать смешок.
Фулгрим рассерженно зашипел, но Повелитель Смерти не обратил внимания.
— Разумеется, десятки лет назад я читал хронику Великого крестового похода, касающуюся Двелла, — продолжил Хорус, — но выбросил ее из головы до того, как произошло какое-либо противоречие. Однако когда я послал Семнадцатый на Калт, Робаут говорил о великой библиотеке, что соорудил его верховный эпистолярий. Он утверждал, что это сокровищница знаний, соперничающая с Мавзолитикой Двелла и ее огромным хранилищем мертвых.
— Так ты явился на Двелл узнать, сможешь ли заполнить пустоты в памяти? — спросил Фулгрим.
— В некотором роде, — согласился Хорус, возвращаясь туда, откуда начал круг около цилиндров. — Все мужчины и женщины, помещенные сюда за тысячелетия, стали частью общего сознания, мировой памяти, которая содержит все усвоенное каждым из индивидуумов от первой большой диаспоры до настоящего времени.
— Впечатляет, — признал Мортарион.
— Едва ли, — сказал Фулгрим. — Мы все обладаем эйдетической памятью. Что здесь такого ценного, чего я еще не знаю?
— Фулгрим, ты помнишь все свои битвы? — поинтересовался Хорус.
— Конечно. Каждый взмах меча, каждый маневр, каждый выстрел. Каждое убийство.
— Названия отделений, имена воинов? Места, людей?
— Всё, — настаивал Фулгрим.
— Ну, тогда расскажи мне про Молех, — сказал Хорус. — Расскажи, что помнишь о том приведении к Согласию.
Фулгрим открыл рот, чтобы заговорить, но не последовало ни единого слова. У него сделалось лицо озадаченного новичка, который ищет ответ на риторический вопрос сержанта-инструктора.
— Не понимаю, — произнес Фениксиец. — Да, я помню Молех, его леса, высокие замки и рыцарей, но…
Он умолк, наведя Аксиманда на мысль о воине, страдающем от тяжелой травмы головы.
— Мы оба были там, ты и я, до того, как Третий легион набрал численность для самостоятельных действий. И Лев? Погоди, Джагатай тоже там был?
Хорус кивнул.
— Так сказано в хрониках, — сказал он. — Мы четверо с Императором отправились на Молех. Разумеется, он подчинился. Какая планета смогла бы противиться силам легионов под предводительством Императора?
— Несметная сила, — произнес Мортарион. — Ожидалось мощное сопротивление?
— Вовсе нет, — отозвался Хорус. — Правители Молеха ревностно хранили записи и помнили Терру. Его обитатели выдержали Старую Ночь. Когда Император спустился на поверхность, их согласие было неизбежно.
— Мы провели там несколько месяцев, так? — спросил Фулгрим.
Аксиманд бросил взгляд на Абаддона и увидел на лице Первого капитана такое же выражение, которое чувствовал на своем собственном. Он также помнил Молех, однако, как и примархи, испытывал трудности с воссозданием точных деталей. Аксиманд почти наверняка бывал на поверхности планеты, но ему было сложно сформировать связную картину ее мира.
— Согласно хронологам «Духа мщения», мы пробыли там сто одиннадцать стандартных терранских дней, или же сто девять местных. После нашего отбытия там осталось почти сто полков Армии, три когорты Титаникус и гарнизонные отряды из двух легионов.
— На планете, которая приняла Согласие? — переспросил Мортарион. — Неслыханная трата ресурсов. Какая нужда была Императору укреплять Молех такими силами?
Хорус прищелкнул пальцами.
— Именно.
— Полагаю, у тебя есть ответ на этот вопрос, — заметил Фулгрим. — Иначе зачем было звать нас сюда?
— У меня есть нечто вроде ответа, — произнес Хорус, постукивая по криоцилиндру с Артисом Варфеллом. — Конкретно этот итератор специализировался на ранней истории Императора, войнах Единения, а также разнообразных мифах и легендах, окружавших Его вступление на трон Старой Земли. Воспоминания Двелла чисты, а многих из первых поселенцев привели сюда бушующие волны Старой Ночи. То, о чем они помнят, тянется очень глубоко в прошлое, и Варфелл поглотил всё.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Фулгрим.
— Я имею в виду, что некоторые из старейших двелльцев прибыли с Молеха, и они помнят первое появление Императора на их планете.
— Первое? — переспросил Фулгрим.
Мортарион крепче стиснул Безмолвие.
— Он бывал там раньше? Когда?
— Если я правильно толкую грезы мертвых, то наш отец впервые ступил на Молех за много веков, или даже тысячелетий до войн Единения. Он прибыл на звездолете, который так и не вернулся на Землю. На звездолете, из которого, как я полагаю, сейчас состоит сердцевина Цитадели рассвета.
— Цитадель рассвета… Помню, — произнес Фулгрим. — Да, там, в конце горной долины было отвратительное сооружение из снятых частей звездолета! Лев построил вокруг него один из своих мрачных замков, верно?
— Несомненно, построил, — ответил Хорус. — Императору потребовался звездолет, чтобы добраться до Молеха, однако не потребовался, чтобы вернуться назад. Что бы Он там ни нашел, оно сделало Его богом, или настолько приблизило к этому, что нет никакой разницы.
— И ты думаешь, это нечто еще там? — с предвкушением поспешно спросил Фулгрим.
— А зачем еще оставлять на планете такую мощную оборону? — произнес Мортарион. — Это единственное объяснение.
Хорус кивнул.
— Благодаря Артису Варфеллу я очень много узнал о первых годах Молеха, а также о том, что мы четверо там делали. Кое-что из этого я даже вспомнил.
— Император стер ваши воспоминания о Молехе? — на мгновение забывшись, спросил Абаддон.
— Эзекиль! — зашипел Аксиманд.
Возмущение Абаддона пересилило внешние приличия, всплеском гнева он пытался дать выход своей злости. За ним показались звезды, которые залили Тижун мерцающим светом. По городу метались лучи патрульных воздушных кораблей. Некоторые из них были близко, некоторые далеко, но ни один не приближался к каркасу купола.
— Нет, не стер, — сказал Хорус, не придав значения порыву своего Первого капитана. — Столь радикальные меры быстро привели бы к разновидности когнитивного диссонанса, который привлек бы к себе внимание. Это в большей степени была… манипуляция,  ослабление одних воспоминаний и усиление других, чтобы заслонить пробелы.
— Но изменить память трех полных легионов, — выдохнул Фулгрим. — Необходимая для такого сила… 
— Так, стало быть, на Молех? — спросил Мортарион.
— Да, братья, — произнес Хорус, разводя руки. — Мы последуем по стопам бога и сами станем богами.
— Наши легионы готовы, — сказал Фулгрим, на теле которого от лихорадочного предвкушения замерцали коронные разряды.
— Нет, брат, для этой войны мне нужен только легион Мортариона, — ответил Хорус.
— Тогда зачем вообще было меня звать? — со злостью спросил Фулгрим. — Зачем оскорблять моих воинов, исключая их из твоих планов?
— Потому что мне нужен не твой легион, а ты, — сказал Хорус, метя в самое средоточие тщеславия Фулгрима. — Мой подобный Фениксу брат, ты  нужен мне более, чем все.
Глазные фильтры Аксиманда потемнели, когда сквозь погнутые опоры купола метнулся луч прожектора. Закланялись и заизвивались резкие тени.
Все посмотрели вверх.
За куполом поднялся темный силуэт воздушного корабля, двигатели которого ревели нисходящей тягой. В воздух взметнулась метель битого стекла. Мерцающие отражения ослепляли, словно снег.
— Кто, черт побери, летает так близко? — произнес Абаддон, прикрывая глаза от слепящего света. Шум усилился, и на другой стороне купола возникли новые прожектора.
Еще два корабля.
«Огненные хищники». Убийцы орд, прославившиеся на Улланоре. Покрашенные в матово-черный цвет. Парящие вокруг купола. Символы на покатой броне гордо сияли после месяцев маскировки.
Серебряные перчатки на черном поле.
— Это Медузон! — закричал Аксиманд. — Шадрак-чтоб-его-Медузон!
Три курсовых пушки «Мститель» взревели в унисон. Мгновением позже к ним присоединились ревущие счетверенные орудия на бортовых турелях.
И купол Возрождения исчез в адском покрове рыжего пламени.

Игра называлась хнефатафл, а перед Локеном оказался титан, которого он не ожидал увидеть снова, не говоря уж о том, чтобы иметь в противниках. Ему доводилось раньше встречаться с примархами, даже говорить с некоторыми из них и не выглядеть при этом дураком, но Волчий Король был совершенно иным. Первобытная мощь, заключенная в бессмертном теле. Ярость стихии, окружающая несокрушимые кости и плоть.
И все же из всех встречавшихся ему полубогов Русс производил впечатление наиболее человечного.
Еще десять часов назад Локен пребывал в уютном лунном биокуполе, на краю Моря Спокойствия. Вернувшись с задания на Калибане, он проводил большую часть времени в уходе за садом внутри купола, стремясь к недостижимому покою.
Йактон Круз передал вызов Малкадора, а также голый серо-стальной доспех, однако собрат по Странствующим Рыцарям не присоединился к нему на борту летящей на Терру «Грозовой птицы», сославшись на важные дела в другом месте. С тех пор, когда они вместе находились на борту «Духа мщения», Вполуха заметно изменился, став печальнее, но мудрее. Локен не был уверен ни в том, что это хорошо, ни в том, что плохо.
«Грозовая птица» приземлилась возле горной виллы за пределами дворца, и юная девушка с глянцевито-угольной кожей, представившаяся Экатой, предложила ему перекусить. Он отказался, ощущая беспокойство от ее вида, словно она напоминала кого-то из прежних знакомых. Она отвела его к скиммеру с черной броней, украшенной змееподобным драконом. Машина влетела в сердце Дворцовых пределов, в тень одной из огромных орбитальных платформ, пришвартованных к склону горы, и приземлилась в пределах видимости от громадного купола Гегемона. Он поднялся в долину в одиночестве, остановившись лишь у моста Сигиллита, когда увидел две фигуры на берегу озера.
Малкадор присел на табурет сбоку от доски, и Локен озадаченно взглянул на него.
— Вы вызвали меня на Терру, чтобы поиграть?
— Нет, — отозвался Русс, — и все же играй.
— Хорошая игра подобна зеркалу, которое позволяет заглянуть внутрь себя, — произнес Малкадор. — И наблюдая, как человек играет, можно многое о нем узнать.
Локен посмотрел на доску с подвижными сегментами, вращающимися стержнями и уступающей по численности армией.
— Я не знаю, как играть, — сказал он.
— Это просто, — ответил Русс, двигая фигуру вперед и поворачивая прорезь. — Это как война. Быстро учишь правила, а потом нужно играть лучше остальных.
Локен кивнул и передвинул фигуру из центра вперед. У него была более многочисленная армия, но он сомневался, что это даст преимущество против того, кто, по его подозрениям, изобрел игру. Первые ходы, как он надеялся, он потратил на штурм, всеми силами провоцируя Волчьего Короля на реакцию. Тот даже не соизволил поглядеть на доску или сделать вид, будто хоть как-то обдумывает стратегию.
Через шесть ходов уже было ясно, что Локен проиграл, однако он стал лучше понимать суть игры. Через десять ходов его армия была разбита, а главная фигура уничтожена.
— Еще раз, — сказал Русс, и Малкадор заново расставил фигуры.
Они сыграли еще дважды, и оба раза Локен проиграл, но, как и все воины Легионес Астартес, он быстро учился. С каждым ходом он все лучше разбирался в игре, пока к середине третьей партии не почувствовал, что ухватил правила и их применение.
Последняя партия завершилась так же, как и три предшествующих: армия Локена была рассеяна и потерпела поражение. Он откинулся назад и ухмыльнулся.
— Еще раз, мой господин? — спросил он. — Я почти одолел вас, пока вы не изменили доску.
— Леман любит заканчивать игру, дерзко меняя ландшафт, — сказал Малкадор. — Но мне кажется, что мы достаточно поиграли, не так ли?
Русс перегнулся через доску.
— Ты недостаточно быстро учишься. Он недостаточно быстро учится.
Вторая фраза была адресована Малкадору.
— Он уже играет лучше, чем я, — заметил Сигиллит.
— Лучше, чем ты, играют даже балты, — отозвался Русс. — А у них мозгов, как у контуженных ватнкиров.  Он не слушал, что я ему говорю. Не усвоил правила быстро и не сыграл лучше остальных.
— Тогда еще раз, — огрызнулся Локен. — Я вам покажу, насколько быстро учусь. Или боитесь, что я вас побью в вашей собственной игре?
Русс уставился на него из-под изогнутых бровей, и Локен увидел в его глазах смерть — ясную и очевидную информацию о своей участи. Он взбесил примарха, известного непредсказуемостью, и увидел, что его первое впечатление о Руссе как о самом человечном из примархов оказалось чрезвычайно неверным.
Теперь ему предстояло заплатить за эту ошибку.
И ему было все равно.
Русс кивнул, и его смертоносное настроение исчезло с широкой ухмылкой, от которой показались зубы, казавшиеся слишком крупными для его рта.
— Он паршиво играет, но он мне нравится, — произнес Волчий Король. — Возможно, ты был прав насчет него, Сигиллит. Все-таки у него крепкие корни. Он подойдет.
Локен ничего не ответил, гадая, что за проверку только что прошел и что о нем рассказывали до его прибытия.
— Подойду для чего? — спросил он.
— Подойдешь, чтобы найти для меня способ убить Хоруса, — ответил Волчий Король.

Хорус в совершенстве знал возможности «Огненного хищника». Радиус действия, орудийные установки, темп стрельбы. Улланор продемонстрировал, насколько это страшный десантно-штурмовой корабль. Он стал ключевым для победы.
«Я должен быть мертв». 
Он вдохнул горячий сернистый дым. Фицелин, жженый металл, горящая плоть. Хорус перекатился набок. Слух нарушен. Голову заполняло гнетущее оцепенение и приглушенное эхо. Скрежет пилы. Гулкие удары взрывов.
Магистру войны не требовался дисплей визора, чтобы понять, насколько сильно ему досталось. Доспех был помят, но не пробит, однако кожу прожгло до кости, а скальп начисто выгорел. Предупреждающие температурные сигналы, нехватка кислорода, повреждение органов. Он заглушил все это усилием мысли.
«Ясность. Требовалась ясность». 
Шадрак Медузон!
Рефлексы взяли верх. Время и движения стали вязкими, словно желе, и Хорус поднялся на ноги. Он покачнулся, от ударных волн кружилась голова. Насколько плохо должно было быть примарху, чтобы чувствовать головокружение?
Его окружало пламя. Купола Возрождения больше не было, его скосили дуги разрывных массореактивных болтов. От криоцилиндров остались раздробленные обломки. Тела с влажной кожей пахли, как походный паек.
Хорус увидел, что Ноктюа и Аксиманда придавило упавшим элементом конструкции. Пластины их брони прогнулись и раскололись, шлемы раздробило на части. Никаких следов Головореза и Эзекиля.
— Мортарион! — выкрикнул он. — Фулгрим!
«Братья? Где были его братья?» 
В центре купола поднялась болезненно яркая фигура. Она была слишком яркой, от ее сияния желудок сводило тошнотой. Змееподобная, крылатая, многорукая.
Настолько прекрасный… Даже из его ран сочилось нездоровое свечение. Он поднялся, будто Феникс с белоснежной гривой, возносящийся из пепла бесконечного перерождения. Хорус увидел, что жилы на шее Фулгрима натянулись, словно канаты, а черные глаза убийцы заполнил свет, который не был светом.
«Огненный хищник» с воем развернулся, подвесные бортовые орудия крутились, нацеливаясь на Фениксийца.
Прежде чем корабль смог выстрелить, его задние крылья оторвались от корпуса, словно крылья стрекозы, которые выдернул злой ребенок. Хвостовая секция смялась, прогибаясь вовнутрь под нажимом незримой силы.
Фулгрим взревел и свел руки.
Десантно-штурмовой корабль схлопнулся, превратившись в искореженный шар переплетенного с плотью металла. Сплющенный боекомплект сдетонировал, и горящие останки камнем рухнули вниз.
Невзирая на огонь, Хорус почувствовал, как купол заполняется ледяным ветром варп-колдовства. Ему было известно, что трансформация придала брату огромные силы, однако подобное ошеломляло. Он заметил движение в обломках позади Фениксийца.
Барбарийский доспех Мортариона стал черным, словно головешка, бледное лицо обгорело до такого же цвета. Из него, как из пробитого меха, сочилась кровь.
Рядом со своим примархом появились Эзекиль и Аксиманд. Черты Первого капитана превратились в багряную маску, хохолок сгорел до самого черепа. Оставшиеся пряди свисали на лицо, придавая ему сходство с жертвой разрушительной болезни. Аксиманд что-то кричал, дергая Хоруса, но тот слышал лишь взрывы.
Навязчивое оцепенение от близости смерти отпустило его.
Чувства ухватили окружающий мир, вернулись шум и ярость. Два оставшихся «Огненных хищника» описывали круги, методично и систематически уничтожая купол. Хорус видел, как с носов кораблей легиона хлещут пересекающиеся струи крупнокалиберных зарядов. Десантные корабли слаженно шли по периметру купола на бреющем полете, и вниз мчались потоки огня.
Ничто не могло пережить столь обстоятельную и жестокую атаку.
«Я должен быть мертв». 
Он стряхнул хватку Аксиманда и, громадный в своей индивидуально изготовленной марсианской броне, тяжело двинулся сквозь пылающие обломки купола в направлении Мортариона. Под ним хрустели тела величайших умов Двелла.
Корабли Десятого Железного снова наполнили воздух снарядами.
Хорус попытался закричать, но опаленную гортань изуродовали повреждения от дыма. Он закашлялся, отхаркивая пепел и сожженную ткань легких.
Взрывы происходили раньше времени, порождая рыжее пламя и черный дым. Шрапнель и фрагменты оболочки казались раскаленными гвоздями.
«Я должен быть мертв». 
И был бы, если бы не искусство Урци Злобного и сила Фениксийца.
Руки Фулгрима были распростерты, и Хорус догадался, что тот поднял силовой барьер или кинетический щит. По телу Фениксийца, словно пот, стекали бусинки яркого, как фосфор, ихора. Змеиное тело окутывал корчащийся дым, а из глаз и рта изливалось темное свечение.
Что бы он ни делал, это лишало сплошные снаряды силы. Не всей, однако, но большей ее части.
В тело Фулгрима врезались шесть зарядов, взрывами вырвавшихся из позвоночника.
Хорус вскрикнул, будто попали в него самого. На доспех Мортариона брызнула кровь, похожая на яркое молоко. От нее пахло, как от кислотного ожога. Фулгрим закричал, и рев выстрелов и взрывов усилился. Платформа купола прогнулась, твердый металл деформировался от жара пламени.
— Хорус! Сбей их! — задыхаясь, воскликнул Фулгрим. — Быстрее!
Аксиманд и Абаддон открыли по десантно-штурмовым кораблям огонь из болтеров, надеясь на удачное попадание. Треснул фонарь, погнулась вентиляционная решетка двигателя. Удары стучали по бортам кораблей, но «Огненные хищники» создавались устойчивыми перед более смертоносным оружием, чем это.
Непоколебимый, как всегда, Мортарион зашагал среди обломков, отцепив черное Безмолвие и волоча за собой горящую цепь. Он подбежал к краю купола и взревел что-то на дикарском языке своего родного мира.
Повелитель Смерти метнул Безмолвие, будто боец на топорах.
Огромная коса завертелась и врезалась в геральдический кулак на скате ближайшего «Огненного хищника». Упершись пятками в разрушенный купол, Мортарион потянул за цепь, прикрепленную к основанию Безмолвия.
Десантно-штурмовой корабль накренился в воздухе, но Повелитель Смерти с ним еще не закончил. Пушка «Мститель» рвала Мортариона, отталкивая его назад. Пластины брони срывались, брызгали тугие струи крови. Плоть таяла от ярости высокоэнергетических массореактивных зарядов.
И все же Мортарион тянул за цепь, подтаскивая воющий корабль ближе.
— Я его зацепил! — крикнул Мортарион. — Прикончи!
Пилоты пытались вырваться из его захвата. Двигатели «Огненного хищника» визжали от мощи, но поверженный примарх все равно, будто воинственный рыбак, оборот за оборотом, тянул корабль к себе.
Возле Мортариона возник бегущий Хорус.
Даже в своем громадном доспехе он бежал. Прыгал.
Он вскочил на расколотые остатки криокапсулы и взметнулся в воздух. Зацепленный Повелителем Смерти десантно-штурмовой корабль не мог уклониться. Хорус приземлился на его нос и припал на колено, схватившись за древко Безмолвия, когда «Огненный хищник» наклонился от удара.
Он видел лица пилотов и упивался их ужасом. Обычно Хорус никогда не думал о людях, которых убивал. Те были солдатами, делающими свою работу. Сбитыми с толку и сражающимися за ложь, однако просто солдатами, которые выполняют приказ.
Но эти люди причинили ему боль. Они пытались убить его и братьев. Они выжидали возможность обезглавить врага. Гнев Хоруса в равной мере разжигала как сама попытка, так и то, что ему хватило глупости поверить, будто у Шадрака Медузона окажется всего один план.
Он занес правую руку, и свет пламени отразился в смертоносном навершии Сокрушителя миров.
Булава ударила и уничтожила пилотский отсек.
Из-за купола появился последний «Огненный хищник». Он увидел примарха на втором десантно-штурмовом корабле и понял, что обречен. Пушки «Огненного хищника» взревели.
Бризантные бронебойные снаряды прошлись по фюзеляжу заваливающегося корабля, разрывая его надвое. Он взорвался гейзером пламени, но Хорус уже находился в воздухе.
Держа в одной руке Безмолвие, а в другой Сокрушитель миров, он приземлился на крышу последнего десантного корабля, развернув тот на лету. «Огненный хищник» дал на двигатели полную тягу, пытаясь стряхнуть его. Хорус описал Безмолвием широкую дугу и рассек хребет машины.
Продолжая реветь, двигатели корабля оторвались с визгом терзаемого металла. Хорус размахнулся Сокрушителем миров, будто топором лесоруба, и ребристое навершие пробило фюзеляж, убив пилотов и превратив нос в металлолом.
Разбитые останки начали падать, а Хорус рухнул внутрь купола, держа Безмолвие и Сокрушитель миров по бокам от себя.
Позади него поднялся гриб взрыва.
Хорус уронил оба оружия и подбежал к Мортариону. Он опустился на колени и прижал окровавленного брата к опаленной груди. Руки Мортариона безвольно болтались, сухожилия оторвались от костей, сожженные кислотой мускулы были ободраны.
Ничто не двигалось, после атомного взрыва осталась живая панорама пепельных скульптур мертвецов.
Одно прикосновение — и они рассыплются золой.
— Брат мой, — всхлипнул Хорус. — Что они с тобой сделали?

Глава 3
ПРИНОСЯЩИЙ ДОЖДЬ. ДОМ ДЕВАЙНОВ. ПЕРВОЕ УБИЙСТВО

Локен решил, что ослышался, и Русс не говорил того, что ему почудилось. Он вгляделся в глаза Волчьего Короля в надежде обнаружить хоть какие-то признаки очередной проверки, однако не увидел ничего такого, что могло бы убедить его: Русс неспроста раскрыл карты. Тогда он переспросил:
— Убить Хоруса?
Русс кивнул и принялся складывать доску для хнефатафла так, будто решение было уже принято. Локен предположил, что как-то упустил суть этого жизненно важного разговора и уточнил:
— Вы собираетесь убить Хоруса?
— Да, но для этого мне нужна твоя помощь.
Локен рассмеялся, уверившись наконец, что это шутка. — Вы собираетесь убить Хоруса? — повторил он, тщательно проговаривая каждое слово, чтобы избежать недопонимания. — И вам нужна моя помощь?
Русс нахмурился и посмотрел на Малкадора.
— Почему он задает мне один и тот же вопрос? Мне известно, что он не глуп, так почему он ведет себя так тупо?
— Думаю, после столь окольной прелюдии его сбила с толку твоя прямота.
— Я говорил абсолютно прозрачно, но изложу еще раз, последний.
Локен заставил себя внимательно слушать каждое слово Волчьего Короля, зная, что в них не будет никаких скрытых смыслов, никакого подтекста и туманных мотивов. Руссу потребуется от него именно то, что прозвучит.
— Я намерен вести Свору на бой против Хоруса и собираюсь его убить.
Локен прислонился спиной к скале, все еще пытаясь принять идею о схватке между Леманом Руссом и Хорусом. В последнее столетие Локену доводилось видеть, как сражаются оба примарха, но когда все сводилось к крови и смерти, он видел лишь один итог.
— Хорус Луперкаль убьет вас, — сказал Локен.
Локен не сомневался, назови он кого угодно другого, Волчий Король разгрыз бы ему горло еще до окончания фразы. Но сейчас Русс кивнул.
— Ты прав, — произнес он, и его взгляд стал отстраненным: примарх заново переживал старые битвы. — За века я подрался со всеми своими братьями — либо на тренировках, либо с окровавленным клинком, и знаю наверняка, что при необходимости могу убить каждого из них… кроме Хоруса.
Русс покачал головой, и его следующие слова прозвучали как постыдное откровение. Каждое было горьким проклятием.
— Он — единственный, в победе над кем я не уверен.
Локен не ожидал услышать столь прямое признание от кого-либо из примархов, не говоря уж о Волчьем Короле. Открытая искренность заняла место в его сердце, и слова Лемана Русса остались бы с ним до самой смерти.
— Так что я могу сделать? — спросил он. — Хоруса необходимо остановить, и если вы намереваетесь это сделать, я хочу помочь.
Русс кивнул.
— Ты входил в число ближайших советников моего брата, в его… — как вы там его называли — Морниваль. Ты присутствовал в тот день, когда он совершил предательство, и ты знаешь Сынов Хоруса лучше, чем я.
Еще до того как примарх произнес следующие слова, Локен ощутил их важность, как напряжение в воздухе перед бурей.
— Ты вернешься в свой легион, словно аптганг, который незримо блуждает по лесам Фенриса, — сказал Русс. — Проложи охотничью тропу в логово злого волка. Найди уязвимость, которой он не видит, и я смогу сразить его.
— Вернуться к Сынам Хоруса? — спросил Локен.
— Да, — ответил Русс. — У всех моих братьев есть слабости, и я думаю, слабость Хоруса может увидеть лишь один из его людей. Я знаю Хоруса как брата, ты — как отца, и никто не может повергать отцов так, как сыновья.
— Вы ошибаетесь, — сказал Локен, качая головой. — Я едва ли его знал вообще. Думал, он говорил правду, но всё оказалось ложью.
— Не всё, — произнес Русс. — До этого безумия Хорус был лучшим из нас, однако даже лучшие не безупречны.
— Хоруса можно победить, — добавил Малкадор. — Он фанатик, и поэтому я знаю, что его можно победить. Какими бы кошмарами ни руководствовались фанатики, они всегда скрывают тайные сомнения.
— И вы думаете, я знаю, что это?
— Еще нет, — отозвался Русс. — Но уверен, что узнаешь.
Убежденность Волчьего Короля наполнила Локена, и тот встал. Он почувствовал дыхание кого-то, стоящего рядом. Близость призрака, что в итоге убедил его ответить на вызов Малкадора Терре.
— Очень хорошо, лорд Русс, я стану вашим следопытом, — произнес Локен, протянув руку. — Возможно, ваша цель — магистр войны, но в рядах Сынов Хоруса есть те, кому я обязан смертью.
— Будь осторожен, Гарвель Локен, — ответил Русс, пожимая ему руку. — Я отправляю тебя не путем отмщения или казни. Предоставь подобное Своре. С этим мы справляемся лучше всех.
— Я не смогу сделать это в одиночку, — сказал Локен, поворачиваясь к Малкадору.
— Нет, не сможешь, — согласился тот. Он потянулся и взял Локена за руку. — В этом деле можешь командовать Странствующими Рыцарями. Выбирай, кого пожелаешь, с моего благословения.
Сигиллит бросил взгляд на ладонь Локена, заметив тускнеющие следы кровоподтека в форме второчетвертной луны.
— Рана? — поинтересовался Малкадор.
— Напоминание.
— О чем?
— О том, что мне еще нужно сделать, — ответил Локен, подняв глаза к разрушенной цитадели высоко на склоне утеса. Скрытая капюшоном фигура человека, о смерти которого ему было известно, отступила в тень.
Локен отвернулся от Русса с Малкадором и двинулся по змеящейся тропе, ведущей обратно в долину. Когда он ушел, собравшиеся под куполом облака расступились.
В Гегемоне пролился теплый дождь.

Кроваво-красный рыцарь длинными размашистыми шагами пробирался по скалистым каньонам и вечнозеленым горам плоскогорья Унсар. Механическая громада высотой почти в девять метров крушила нижние ветки огромных деревьев-горьколистов. Какие-то разламывались от удара, какие-то начисто срезались жесткими кромками ионного щита рыцаря. Чудо древней технологии — рыцарь являлся меньшим сородичем легионов титанов, грациозным хищником на фоне грохочущих боевых машин.
Он назывался «Бич погибели». На одном из его плечевых креплений извивался потрескивающий кнут, на другом завывали от энергии топливных блоков сгруппированные ряды стволов тяжелых стабберов.
Пластины корпуса рыцаря были окрашены в багрянец и цвет слоновой кости. Они были сегментированы и накладывались друг на друга, как полированные чешуйки наги. Он совершал набеги на границы между воюющими государствами Молеха за тысячу лет до прихода Империума. Рыцарь был хищником, бродящим по горным лесам в поисках дичи.
Находившийся в кабине пилота Рэвен Девайн, второй сын имперского командующего Молеха предоставил сенсориуму окружать его ступенчатыми проекциями ландшафта. Он был подключен к «Бичу погибели» посредством инвазивной технологии Механикум Трона и руководил каждым шагом и движением.
Его конечности были конечностями машины. Что испытывала она, ощущал и он. Порой, когда он отправлялся в потаенные каньоны, чтобы присоединиться к Ликс и ее одурманенным последователям, сердце рыцаря захлестывали воспоминания предыдущих пилотов: призрачный парад войн, в которых он никогда не участвовал, враги, которых он никогда не убивал, кровь, которую не проливал…
Энергетический кнут принадлежал прапрадеду Рэвена (ему приписывалось убийство последней великой нагагидры в далеком Офире).
Золотой значок орла на сенсориуме отображал рыцаря его отца, который находился в тысяче метров внизу. Киприан Девайн, имперский лорд-командующий Молеха, быстро приближался к стодвадцатипятилетию, но до сих пор управлял «Адским клинком» так, словно считал себя ровней омоложенному шестидесятичетырехлетнему Рэвену.
«Адский клинок» был древним, гораздо древнее «Бича погибели». Говорили, что это одна из первых ваджр,  которые шли по Фульгуритовому пути вместе с Владыкой Бурь тысячи лет тому назад. Рэвену это казалось маловероятным. Сакристанцы еле-еле могли обслуживать боевые машины знатных домов Молеха без указаний своих мрачных надсмотрщиков из Механикум.
На что же они могли надеяться раньше?
Вокруг отцовского рыцаря двигались мечущиеся значки, отображающие вассалов, загонщиков и хускарлов дома Девайнов, но Рэвен уже давно оторвался от них, уйдя к туманным пикам гор.
Если кто-то и убьет зверей, так это он.
Следы пары необычных маллагр вели в самые верхние области плоскогорья Унсар — остроконечный горный хребет, который фактически делил мир пополам. Огромные звери — некогда столь распространенные на Молехе, но ныне почти истребленные — редко показывались на глаза людям, однако вместе с численностью сократились и их охотничьи угодья.
Три последних зимы выдались суровыми, а весны — немногим лучше, и снег завалил горные проходы. Хищные звери были вынуждены уйти в более теплые низины, так что неудивительно, что и проснувшимся от спячки маллаграм пришлось спуститься из своих логовищ в разломах.
Притаившиеся у подножия плоскогорья Унсар поселения — разрозненные ульи открытых разработок и перерабатывающие блоки-конурбации теперь оказались на охотничьей территории голодной маллагры и ее спутника. Уже погибло триста человек, и примерно тридцать пропало без вести.
Рэвен сомневался, что кто-то из схваченных остался жив, а если и так, то вскоре они бы пожалели, что не умерли сразу. Рэвену доводилось слышать истории о маллаграх, которые пожирали своих жертв в течение нескольких дней — по одной конечности за раз.
В город Луперкалия — исключительно безвкусное название для этих дней восстания — пошли жалобные петиции, умолявшие рыцаря-сенешаля выступить и убить зверей. Невзирая на большую тревогу, которую вызвало на Молехе предательство магистра войны, отец Рэвена решил повести охотничью команду на плоскогорье Унсар. При всей ненависти к отцу Рэвен не мог отрицать, что старик знал цену своему слову.
Хотя Ликс принесла Змеиным богам бесчисленные дары, чтобы те прервали жизнь Киприана, пока они этого не могли. Рэвен никогда по-настоящему не разделял приверженность сестры-жены к старой религии, потакая ее верованиям лишь ради развратных и пьянящих развлечений, которые давали отдохнуть от ежедневной скуки.
Тропа, по которой он шел, пролегала по краю отвесного утеса. Через просветы в тумане и облаках в тысячах метров внизу виднелись равнины. Тянувшиеся почти до самого обрыва деревья были переломлены там, где прошла чудовищная маллагра.
По следу было несложно идти. Землю пятнали кровавые полукружья, тут и там постоянно попадались раздробленные куски брошенных костей, торчащие из-под снега. Рэвен загрузил в ауспик «Бича погибели» биосигнал, полученный при последнем нападении, и теперь обнаружение зверей было лишь вопросом времени.
— Раньше, чем я думал, — произнес он, выбираясь на широкую прогалину, и остановил продвижение своего рыцаря, увидев на снегу впереди громадное растерзанное тело.
Рост маллагр доходил почти до семи метров. У них были объемистые обезьяньи плечи и длинные мускулистые руки, которые могли порвать неумелого рыцаря на куски. Кошмарные конические головы с тупыми носами обладали жвалами, щупальцами и многочисленными рядами зазубренных треугольных зубов.
У них было по шесть глаз. Два глядели вперед, как у хищников, два служили для бокового зрения, а еще два располагались в морщинистой складке плоти на загривке. Эволюционная адаптация делала охоту на маллагр дьявольски сложной, однако Рэвен всегда наслаждался ее трудностью.
Впрочем, этот зверь не представлял собой особой угрозы.
Самец-подросток пятиметрового роста с шерстью цвета слоновой кости лежал на боку со вспоротым брюхом. Густая красная кровь дымилась на морозе, блестящие жгуты розовато-синих внутренностей валялись около живота, словно мясницкая требуха. Вокруг тела валялись трупы дюжины шахтеров.
Рэвен повел своего рыцаря вокруг мертвого зверя, поглядывая на сенсориум в поисках признаков самки. Кровавые следы уходили в лес, дальше от края утеса.
Прежде чем он успел продолжить охоту, земля задрожала. «Адский клинок» наконец-то нагнал его. Следом появилось множество мотоскиммеров, сенсориум «Бича погибели» зашипел от помех, и на пикт-манифольде возникло морщинистое патрицианское лицо Киприана Девайна.
— Рад, что ты смог ко мне присоединиться, — произнес Рэвен, желая, чтобы первое слово было за ним.
— Проклятье! Мальчишка! Я же велел дождаться меня!  — рявкнул его отец. — Ты еще не рыцарь-сенешаль! Не тебе совершать первое убийство. 
Мотоскиммеры окружили двух рыцарей, несколько вассалов спешились проверить, не подают ли шахтеры признаков жизни.
— Как всегда, твоя резкая оценка моих поступков совершенно неверна, — ответил Рэвен, опуская кабину к телу маллагры и изучая изорванную массу на боках и груди. Сами по себе раны не были смертельны, однако каждая из них должна была причинять мучительную боль. Зверя убило ранение в живот — потрошащий удар чем-то чрезвычайно острым и обладающим достаточной силой, чтобы прорваться сквозь крепкую шкуру к внутренним органам.
— Я его не убивал, — сказал Рэвен, поднимая кабину обратно на полную высоту.
— Не лги мне, мальчик. 
— Отец, ты же меня знаешь. Я не стесняюсь приписывать себе чужие поступки, но этот зверь пал не от моей руки. Взгляни на эти раны.
«Адский клинок» наклонился над трупом, и Рэвен воспользовался моментом, чтобы поизучать изуродованное лицо отца в манифольде. Киприан Девайн отказывался от омолаживающих процедур, которые носили сугубо косметический характер, позволяя лишь те, что активно продлевали ему жизнь. В мире Киприана все остальное являлось тщеславием, изъяном характера, который он наиболее ясно видел в своем втором сыне.
Любимым сыном Киприана всегда был единокровный старший брат Рэвена Альбард, однако неудачная попытка соединения с рыцарем сорок три года назад разрушила его разум и фактически ввергла в кататонию. Его держали взаперти в одной из башен Девайнов, и продолжение его существования было пятном на древнем имени дома.
— Эти дыры в плоти зверя неаккуратны, такие бы оставило что-то наподобие твоего цепного меча, — произнес Рэвен, пока вассалы Девайнов несли тела шахтеров к мотоскиммерам. Судя по тому, что одним из людей занимались медики, и впрямь нашелся выживший.
— Должно быть, это сделала самка,  — заявил отец. — Они подрались за добычу, и она выпотрошила его. 
— Маловероятное объяснение, — заметил Рэвен, обходя труп.
— У тебя есть лучшее? 
— Если самка убила своего спутника, то почему оставила тела? — сказал Рэвен. — Нет, ее что-то прогнало отсюда.
— Что может прогнать самку маллагры от ее спутника? 
— Не знаю, — ответил Рэвен, приподняв одну из когтистых ног своего рыцаря и перевернув огромную маллагру на живот. — Нечто такое, что в состоянии сделать вот это.
Спину существа покрывали кровавые воронки. Все они, без сомнения, были выходными отверстиями от разрывных боеприпасов.
— Его застрелили?  — прошипел Киприан. — Проклятье! Дом Котиков, не иначе. Должно быть, эти безбожные мародеры перехватили просьбу о помощи и отправили в горы своих рыцарей, рассчитывая украсть славу с моего стола! 
— Посмотри на эти раны, — указал Рэвен. — Дом Котиков немногим лучше, чем дикари Тазхара. Их сакристанцы едва в состоянии обслуживать любимые ими развалины с термоядерным питанием, не говоря уж о чем-либо настолько мощном.
Отец проигнорировал его и зашагал к дереву, возле которого терялись запятнанные кровью следы второй маллагры.
— Разберись с вассалами, а потом следуй за мной,  — распорядился Киприан. — Самка ранена, так что не могла уйти далеко. Еще до утра ее проклятая голова будет над Серебряными Вратами, парень. И запомни мои слова, если кто-то встанет у меня на пути, их головы окажутся рядом. 
Киприан направил «Адский клинок» во мрак под кроной горьколиста, оставив Рэвена заниматься рутиной, недостойной его внимания. Рэвен развернул «Бич погибели» и наклонил фонарь кабины к кругу мотоскиммеров, куда собирали мертвых шахтеров.
Он вышел на связь с вокс-лакеем и произнес: «Верните тела туда, откуда их уволокли, что бы это ни был за гадюшник. Выдайте семьям стандартную компенсацию за гибель на службе и отправьте адептам-аэкзакторам уведомления о смерти».
— Мой господин,  — отозвался старший вассал.
— Любопытства ради: выживший говорит что-нибудь интересное?
— Ничего, что мы в состоянии понять, мой господин,  — произнес медик, приложив одну руку к своему шлему. — Сомнительно, что он долго протянет. 
— Так он что-то говорит?
— Да, мой господин. 
— Не будь все время таким идиотом, — рявкнул Рэвен. — Скажи мне, что он говорит.
— Он говорит  «лингчи», мой господин. Повторяет снова и снова. 
Рэвен не знал такого слова. Оно звучало знакомо, как будто относилось к языку, на котором он не говорил, однако смутно знал о его существовании. Он выбросил это из головы и повернул «Бич погибели», зная, что отец не одобрил бы его возни с низшими сословиями.
Он повел своего рыцаря в тень границы громадных горьколистов. Он следовал по следам «Адского клинка» и биосигналу раненой маллагры, и его настроение было паршивым.
Один зверь мертв, а второго наверняка убьет отец.
Какой же колоссальной тратой времени оказалась эта охота.

«Адский клинок» был прямолинейной машиной, не обладавшей ловкостью скакуна Рэвена, и по следу из сломанных ветвей было нетрудно идти. Во многих отношениях это идеально соответствовало Киприану Девайну, который жил так, словно находился в центре атаки.
Сквозь полог леса пробивались холодные лучи: колонны цвета слоновой кости, в которых блестела снежная пыль. Рэвен проследовал по следам «Адского клинка» по узким лесным каньонам и вышел на продуваемое ветром плато. Пятна раздавленных камней и размазанной крови вели в усыпанную костями расщелину в утесе впереди.
— Вернулась в свое логово, — произнес Рэвен. — Глупо.
Значок орла на сенсориуме, обозначавший отца, был прямо по курсу, в двухстах метрах в глубине разлома, и Рэвену вспомнился последний бой «Адского клинка» с маллагрой.
Это произошло перед Становлением Рэвена, сорок с лишним лет назад, однако навеки отпечаталось в памяти. Отступник-сакристанец попытался убить его отца, подорвав черепные имплантаты подчиненной маллагры при помощи электромагнитной бомбы. Обезумевший от боли зверь едва не убил Рэвена с Альбардом, однако их отец рассек его надвое одним ударом цепного клинка своего рыцаря, несмотря на то, что в схватке ему проткнуло грудь и живот железными стойками.
Но воображение людей поразила не эта история.
Рэвен встал перед беснующимся чудовищем, держа в руках только обесточенную энергетическую саблю брата. Крошечный человек бросил вызов зверю, не имея надежды победить. Тщательно выверенные нашептывания Ликс восхваляли отвагу Рэвена и принижали Киприана.
Шли годы, и Рэвен рассчитывал занять положенное по праву наследования место, но старый ублюдок никак не умирал. Даже когда Рэвен стал отцом троих мальчиков, продолжив род, Киприан ничем не показал, что даст браздам правления ускользнуть из своих рук.
Не имея доступа к реальной власти, Рэвен проводил годы, потакая Ликс с ее верованиями и даже участвуя в некоторых ритуалах ее культа, когда его одолевала неизбежная скука. Ликс наслаждалась чувственными искусствами, и те ночи, которые они проводили под лунами обнаженными и опьяненными ядовитым цебанским вином, были, безусловно, запоминающимися, хотя и совершенно пустыми в сравнении с правлением целой планетой.
Сенсориум залился красным светом, вырвав Рэвена из горьких раздумий, и тот сразу же пустил «Бич погибели» во весь ход. Ауспик заполнился фильтрами угрозы, и Рэвен услышал знакомый треск выстрелов стаббера.
— Отец? — произнес он в вокс.
— Чудовище!  — раздался в ответ полный напряжения голос. — Это была не спутница второго! 
Рэвен повел «Бич погибели» вглубь мрака. На верхней поверхности панциря рыцаря развернулись слепящие дуговые фонари, залившие разлом светом. Рэвен мог руководствоваться сенсориумом, однако когда его поджидала смерть, предпочитал доверяться собственным глазам.
«Бич погибели» рвался, едва не выходя из-под контроля, до сих пор оставаясь похожим на дикого жеребца. Рэвен испытывал соблазн позволить ему принять на себя руководство, однако не ослаблял хватку. У старых пилотов было полно историй о тех, кто лишился рассудка, позволив духу скакуна взять над ними верх.
Рэвен активировал кнут и подал боеприпасы в пушку стаббера. Он почувствовал, как руки окутывает теплом готовности оружия, и позволил своему стучащему, как падающий молот, сердцу подражать грому реактора «Бича погибели».
Расщелина представляла собой змеящийся разлом в горах. Дно густо покрывали обломки, гнилая растительность, замерзшие кучи экскрементов и полупереваренные останки расчлененных трупов. Рэвен давил все это, двигаясь на звуки лазерных выстрелов и визжащий рев тяжелого цепного клинка.
Он вывел «Бич погибели» в расширение разлома: пещеру, где стены почти сходились на большой высоте, практически закрывая свет солнца.
Лучи прожекторов высветили кошмарное зрелище: самую крупную маллагру, какую он когда-либо видел, — ростом в полных десять метров и шире любого из самых больших рыцарей. У нее был пегий бело-коричневый мех, а длинные лапы обладали буквально абсурдной мускулатурой. Из рваной раны в боку лилась кровь, но чудовище игнорировало повреждения.
«Адский клинок» припал на одно колено на краю сернистого разлома, откуда валили клубы ядовитого желтого тумана. Правая нога была погнута, и отец Рэвена отчаянно отражал сокрушительные удары обезьяньих лап монстра крутящимся лезвием своего клинка. Брызгала кровь, но маллагра была слишком разъярена, чтобы обращать на это внимание.
Рэвен пригнул голову своего скакуна и атаковал, раскручивая кнут и стреляя очередью из стаббера. Крупнокалиберные болты выжгли полосу на спине маллагры, и та вздыбилась от неожиданного нападения.
Рэвен побледнел от размеров монстра и его седой, старой шкуры. Теперь он понял последние слова отца.
Это была не спутница мертвого животного.
Это была его мать.
Маллагра с яростным ревом прыгнула на него. Удар лапы врезался в кабину «Бича погибели». Стекло раскололось, и Рэвен вдохнул лютую стужу. Столкновение было чудовищным, а тварь замахнулась снова. Рэвен качнулся вбок, заслоняя неприкрытую кабину ионным щитом, чтобы отвести удар. Почерневшие когти маллагры просвистели мимо него. На ладонь ближе — и они бы содрали ему лицо.
Рэвен выдвинул руку-орудие, и каньон залило пульсирующим светом дульных вспышек шквального огня из стаббера. Трассерные заряды ударили в плечо маллагры, воспламенив ее шерсть и оттеснив назад. Рэвен продолжил щелчком энергетического бича, пропахавшего на груди зверя кровавую борозду.
Маллагра взревела от боли, и Рэвен не дал ей возможности прийти в себя. Он подступил вплотную и впечатал ей в морду жесткую кромку своего ионного щита. Клыки сломались, и из изуродованной пасти хлынула маслянистая кровь. Кнут щелкнул еще раз, содрав мышцу с бедра монстра.
Когтистая лапа вцепилась в нагрудную броню, но Рэвен отбил ее в сторону стволами стабберной пушки. Он развернул руку обратно и вогнал полдюжины зарядов в морду, раздробив кость и взорвав глаз на боку черепа.
Маллагра рванулась к нему, и не успели среагировать даже генетически улучшенные рефлексы Рэвена. Жилистые лапы обхватили «Бич погибели» и начали выдавливать из него жизнь.
Зверь жарко дышал, обдавая его тухлой слюной и смрадом гнилого мяса. Рэвен давился рвотой, вызываемой вонью, и пытался вырваться из хватки монстра. Они шатались взад-вперед по пещере, будто пьяные танцоры на Змеином пиру, врезаясь в стены и обрушивая сверху обломки. Каменная глыба ударила Рэвену в плечо, погнув наплечники и разбив фонари на панцире. В раскуроченную кабину хлынул поток битого стекла, и Рэвен дергался от того, что бритвенно-острые осколки секли ему щеки.
На поврежденном сенсориуме вспыхнули предупреждающие огни. Броня скрипела, дойдя до предела прочности. Рэвен ударил маллагру коленом в бок, куда перед этим нанес рану кнутом. Зверь взревел, чуть не оглушив Рэвена, и боль чудовища дала тому необходимый шанс.
Он ударил ионным щитом в окровавленный, оплавленный от нагрева край черепа маллагры. Хватка монстра ослабла, и Рэвен вырвался из сокрушительного объятия, выпуская в грудь и голову шквальный поток огня.
За каждым залпом следовали повторяющиеся взмахи энергетического кнута, и скулящий зверь отшатнулся прочь. От жгучего жара выстрелов его кровь мгновенно превращалась в красную дымку.
Рэвен расхохотался, тесня чудовище назад.
Он не заметил, как позади маллагры рванулся вверх на уцелевшей ноге «Адский клинок». Все, что он увидел — фонтан липкой крови, когда крутящийся клинок отцовского цепного меча вырвался из грудной клетки маллагры.
Жизнь покидала глаза зверя, и Рэвен почувствовал, как от гибели монстра у него в груди зашевелилось нечто, сдерживаемое на протяжении четырех десятилетий: нечто колючее, полное ненависти и враждебности. Вибрирующий цепной меч налетел на ребра маллагры. Та забилась в конвульсиях ложной жизни, пока Киприан не выдернул клинок через бок вместе с потоком зловонных внутренностей. Выпотрошенный зверь завалился в разлом, и с его падением Рэвена наполнила злоба.
Он развернул «Бич погибели» к раненому рыцарю отца.
«Адский клинок» присел на краю разлома, одна из его ног была погнута так, что не могла держать нагрузку. Рыцарь получил ужасные повреждения, однако после обслуживания механикумами и сакристанцами смог бы пойти вновь.
— Она умерла славной смертью,  — выговорил Киприан в промежутке между тяжелыми вдохами, поддерживая себя в вертикальном положении при помощи неподвижного клинка. — Хотя и чертовски жаль, что голова пропала. Никто не поверит, какого размера была эта тварь. 
— Это была моя добыча, — с холодной яростью произнес Рэвен.
— А сейчас ты смешон,  — отозвался Киприан. — Я рыцарь-сенешаль, и право Первого Убийства всегда было моим. Мальчишка, не нужно мочить портки, я отмечу, что ты помог мне. Заслужишь часть славы. 
— Помог? Если бы не я, ты был бы мертв.
— Но кто прервал ее жизнь? Я или ты? 
Клетка в груди Рэвена раскрылась, и колючая ненависть и честолюбие, которые пыталась сдержать печать Механикум Трона, оказались на воле, вновь уязвив его душу.
— А кто — как скажут люди — прервал твою? — прошипел Рэвен. — Я или маллагра?
Киприан Девайн слишком поздно увидел бездонный кладезь злобы в сердце сына, но никак уже не мог помешать тому, что произошло дальше.
Отступив назад и ударив когтистой лапой «Бича погибели» в середину груди «Адского клинка», Рэвен столкнул рыцаря в разлом. Раздался яростный вопль отца, и Рэвен проследил, как древняя машина переворачивается на лету. Она врезалась в острый выступ скалы и разлетелась на части, словно конфискованный автомат из Заводного города под кузнечным молотом сакристанца.
Останки «Адского клинка» исчезли в сернистой дымке, и Рэвен отвернулся. С каждым решительным шагом прочь от разлома пагубное честолюбие внутри него приобретало все более определенные очертания.
Теперь Рэвен был имперским командующим Молеха. Как расценит его продвижение Ликс?
Рэвен ухмыльнулся, точно зная, что она скажет.
— Змеиные боги помогают, — произнес он.

Глава 4
ПЕРЕКОВАННЫЙ. ФИЛУМ СЕКУНДО
СЕМЕРО НЕРОЖДЕННЫХ

Когда магистр войны желал вызвать у просителей подавленность или благоговение, он принимал их во Дворе Луперкаля — с высоким сводчатым потолком, бормочущими тенями, черными боевыми знаменами, блестящими стрельчатыми окнами и базальтовым троном. Когда же ему хотелось просто общения, он звал в личные покои.
За прошедшие годы Аксиманд много раз приходил сюда, однако обычно это случалось в компании братьев по Морнивалю. В своих покоях магистр войны мог на несколько бесценных мгновений отложить тяжеловесный титул и побыть просто Хорусом.
Как и большинство мест на борту «Духа мщения», они заметно изменились за последние несколько лет. Исчезли безделушки из первых лет Великого крестового похода, многие из картин закрывала мешковина. Давно уже не было громадной звездной карты с Императором в середине, ранее закрывавшей целую стену. Ее место заняли бесчисленные страницы, исписанные плотным почерком, а также причудливые рисунки, описывающие космологические связи, диаграммы точек омега, алхимические символы, тройные узлы. В центре располагалась картина, изображающая закованного в броню воителя, держащего золотой меч и блестящий серебряный кубок.
Скорее всего, эти страницы были выдраны из сотен астрологических учебников, хроник Крестового похода, летописей Единения и мифологических текстов, которые были разбросаны по полу, словно осенние листья.
Аксиманд наклонил голову и прочел несколько заглавий: «Узревший Бездну», «Нефийский триптих», «Монархия Алигьери», «Либри Каролини». Были и другие — как с обыденными, так и с эзотерическими названиями. Часть, как отметил Аксиманд, была исписана золотой колхидской клинописью. Прежде чем он успел прочесть еще, его окликнул громовой голос.
— Аксиманд, — позвал Хорус. — У тебя же хватает ума не стоять там, будто дрянной посол? Заходи!
Аксиманд повиновался, прохромав мимо небрежно сваленных куч книг и инфопланшетов в святая святых примарха. Как и всегда, он ощутил трепет гордости от того, что находится здесь, что генетический отец счел его достойным этой чести. Разумеется, Хорус всегда отмахивался от подобной высокомерной ерунды, однако от этого такие моменты становились только ценнее.
Даже сидя и без панциря доспехов Хорус был огромен: героический Акиллиус или Гектор, проклятый Гильгамеш или Шалбатана Багрянорукий. Его кожа была розовой и шершавой от пересадки лоскутов и регенерации, особенно вокруг левого глаза, где раньше обнажился изуродованный обугленный череп. Волосы отрастали щетиной. И было похоже, что после атаки на купол Возрождения не осталось постоянных шрамов. По крайней мере, Аксиманд их не видел.
Сразу же после засады трое примархов отбыли на свои флагманы для лечения и отдыха. В припадке мстительности Сыны Хоруса сравняли Тижун с землей, убив население и не оставив камня на камне, чтобы уничтожить любых оставшихся нападавших.
Спустя пять дней собравшиеся флотилии магистра войны покинули Двелл, оставив вместо живой планеты дымящуюся пустошь.
Хорус трудился за столом, который окружала стена книг, сложенных таблиц, небесных иерархий и дощечек с вырезанными формулами.
Судя по толщине корешка и альбомной ориентации страниц, сейчас внимание магистра войны занимала хроника Крестового похода. Даже глядя наоборот, Аксиманд узнал фиолетовую эмблему кампании в верхнем углу открытой страницы.
— Убийца? — спросил Аксиманд. — Давно это было.
Хорус закрыл книгу и поднял взгляд. В его глазах было странное раздражение, как будто он только что прочел в хронике нечто неприятное. Когда он заговорил, возле рта натянулась сморщенная рубцовая ткань.
— Давно, но до сих пор актуально, — произнес Хорус. — Порой на битвах, которые проиграл, учишься в той же мере, если не больше, как на тех, что выиграл.
— Ту мы выиграли, — заметил Аксиманд.
— Нам вообще не следовало сражаться, — ответил Хорус, и Аксиманду хватило ума не задавать новых вопросов.
Вместо этого он просто изложил свой рапорт.
— Сэр, вы хотели знать, когда флоты совершат переход.
Хорус кивнул.
— Есть какие-то сюрпризы, о которых я должен знать?
— Нет, все корабли Сынов Хоруса, Гвардии Смерти и Титаникус учтены и соответствующим образом занесены в реестр задания, — сказал Аксиманд.
— И каково время путешествия?
— По оценкам магистра Боаса Комнена, мы достигнем Молеха за шесть недель.
Хорус приподнял бровь.
— Это быстрее, чем он первоначально рассчитывал. Почему время перелета пересмотрено?
— Позади наших флотов Гибельный шторм, и наш уважаемый капитан говорит, цитирую: «Путь впереди рад нашим флотилиям, как бордель рад утомленным солдатам с полными карманами».
Прежнее раздражение Хоруса пропало, будто тень под солнцем.
— Звучит в духе Боаса. Возможно, резня Лоргара на Пятистах мирах оказалась полезнее, чем я ожидал.
— Резня Лоргара?
— Да, полагаю, что большую часть резни устраивает Ангрон, — усмехнулся Хорус. — А что с Третьим легионом?
Аксиманд привык к быстрым сменам курса расспросов магистра войны, и ответ был у него наготове.
— Сообщают, что они направились к Галикарнасским звездам. Согласно приказу.
— Чувствую, что здесь не хватает «но», — сказал Хорус.
— Но это сообщил не примарх Фулгрим, — ответил Аксиманд.
— А он и не должен был, — согласился Хорус, делая жест в сторону дивана, стоящего у стены, на которой висело множество различных тычковых кинжалов и квиринальских перчаток-цестов. — Присядь, выпей вина — юпитерианского.
Аксиманд наполнил из аметистовой бутылки два винных кубка, передал один Хорусу и уселся на часть дивана, не занятую книгами примарха.
— Маленький, скажи, как твои братья по Морнивалю? — спросил Хорус, отхлебнув вина. — Сила Фулгрима защитила нас от наиболее тяжелого обстрела кораблей, но вы…
Аксиманд пожал плечами, тоже отпил — винный букет пришелся ему по вкусу.
— В основном ожоги и ушибы. Мы вылечимся. Кибре ведет себя так, словно ничего не происходило, а Грааль все еще пытается выяснить, как Десятый легион умудрился так долго прятать трех «Огненных хищников».
— Наверное, какая-то технология темной эры с Медузы, — произнес Хорус. — А Эзекиль?
— Он практически готов броситься на меч, — ответил Аксиманд. — Вас едва не убили, и он винит себя в этом.
— Я отпустил юстаэринцев, если помнишь, — заметил Хорус. — Скажи Эзекилю, что если тут и есть чья-то вина, то большая ее часть лежит на мне. Он не подвел.
— Возможно, это поможет, если прозвучит из ваших уст.
Хорус отмахнулся от совета Аксиманда.
— Эзекиль большой мальчик, он поймет. А если нет, что ж, я знаю, что Фальк жаждет заполучить его должность.
— Вы сделаете Головореза Первым капитаном?
— Нет, конечно.
Хорус умолк. Аксиманд счел правильным не нарушать тишины и выпил еще вина.
— Мне следовало знать, что у Медузона будет запасной вариант на случай неудачи Белых Шрамов, — произнес Хорус.
— Вы думаете, Шадрак Медузон был на одном из тех кораблей?
— Возможно, хотя я и сомневаюсь, — отозвался Хорус, допил вино и отставил кубок в сторону. — Но больше всего меня печалит разрушение, которое легион учинил в ответ. В особенности утрата Мавзолитики. Не было нужды разорять ее и Тижун. Там можно было найти еще так много.
— При всем уважении, сэр, это было необходимо сделать, — ответил Аксиманд. — То, что узнали вы, могли узнать и другие. И честно говоря, мне не жаль, что мы ее сожгли.
— Нет? Почему же?
— Мертвые должны оставаться мертвыми, — сказал Аксиманд, стараясь не глядеть через плечо магистра войны на витиевато отделанную коробочку из лакированного дерева и железа.
Хорус ухмыльнулся, и Аксиманд задался вопросом, знает ли примарх о снах, что терзали его до восстановления лица. Теперь эти сны пропали, канув в историю после того, как он стал непобедим, переродившись и вновь обретя цель.
— Я никогда не считал двелльцев по-настоящему мертвыми, — произнес Хорус, поворачиваясь к коробке. — Но даже в этом случае не нужно бояться мертвых, Маленький. У них нет сил, чтобы навредить нам.
— Нет, — согласился Аксиманд, и Хорус поднялся на ноги.
— И они не отвечают, — продолжил магистр войны, скрыв гримасу боли и поманив Аксиманда встать. Хорус неловкой походкой направился в соседнее помещение. — Пойдем со мной. У меня для тебя кое-что есть.
Аксиманд последовал за Хорусом в оружейную комнату, окутанную почтительным мраком и озаренную лишь мягким свечением над стойкой со стальными опорами, на которую опирался доспех магистра войны. Адепты с тонкими конечностями, одетые в рваные ризы, трудились, ремонтируя повреждения, нанесенные пушками «Огненного хищника». Аксиманд почувствовал запах фиксаторов, раскаленного керамита и темного лака.
Сокрушитель миров висел на усиленных крючьях возле левой перчатки. Окруженное львами янтарное око на нагруднике, казалось, следило за Аксимандом, пока они пересекали комнату. Было похоже, будто оно говорит, что Хорус мог погибнуть, но Аксиманд стряхнул ощущение осуждения, когда они приблизились к плавильной и металлообрабатывающей кузнице с высокими сводами. Воздух рябил от клокочущего жара топки.
Аксиманд увидел свою ошибку, лишь когда вошел в помещение вслед за Хорусом. Кузницу освещало не естественное свечение горна, а нечто одновременно яркое и темное, от которого на сетчатке промелькнула серия негативных отпечатков. Аксиманд ощутил на загривке дыхание трупа и почувствовал вкус пепла сожженных людей, когда увидел окутанную пламенем мерзость, парящую в метре над полом.
Когда-то это был Кровавый Ангел. Теперь… Демон? Чудовище? И то, и другое. Алый доспех был разбит, он треснул в тех местах, где заключенное внутри зло проступало наружу языками противоестественного неугасимого пламени.
Кем бы раньше ни был легионер в этой броне, теперь он нематериален. От него остался лишь опаленный символ апотекария в виде перечеркнутой спирали. Существо называло себя Круор Ангелус,  однако Сынам Хоруса оно было известно под именем Красного Ангела.
Его связывали и лишали способности говорить цепи, первоначально блестевшие серебром, но теперь опаленные дочерна. На голове его не было шлема, да и в адском огне все равно было не различить никаких черт лица за исключением пары раскаленных добела глаз, наполненных яростью миллиона проклятых душ.
— Почему это здесь? — спросил Аксиманд, не желая произносить его имя.
— Тише, — отозвался Хорус, ведя Аксиманда к деревянному верстаку, на котором лежали приспособления, более похожие на инструменты хирурга, а не слесаря. — У брошенного ангела Безликого есть роль в нашем нынешнем предприятии.
— Нам не следует доверять ничему, что исходит от этого коварного ублюдка, — сказал Аксиманд. — Изгнание — слишком мягкая мера. Вам нужно было дать мне убить его.
— Если он не воспримет мой урок всерьез, то может статься, что и дам, — ответил Хорус, беря что-то с верстака. — Но не сейчас.
Аксиманд неохотно отвел взгляд от Красного Ангела. У воинов не принято позволять врагу выйти из поля зрения.
— Вот, — произнес магистр войны, держа перед собой длинный сверток из ткани. — Это твое.
Аксиманд принял сверток, ощутив вес твердого металла. Он с почтительной аккуратностью развернул его, гадая, что же находится внутри.
Лезвие Скорбящего было сильно выщерблено в схватке с Хибу-ханом. Позаимствованный Белым Шрамом клинок с Медузы оказался сильнее голубой хтонийской стали.
— Твердый, как камень, и адски горячий внутри, — сказал Хорус, постучав себя по груди. — Оружие Хтонии до самой сердцевины.
Аксиманд сжал обернутую кожей рукоять обоюдоострого меча, держа клинок перед собой, и ощутил, как вернулась последняя часть него, отсутствие которой он даже не замечал. Желобок плотно покрывала свежая гравировка, поблескивающая в свете пламени демонической твари. Аксиманд почувствовал в клинке смертоносную мощь, не имеющую ничего общего с энергетическими лезвиями.
— Мне нужны ты и твой меч, Маленький Хорус Аксиманд, — произнес магистр войны. — Война на Молехе станет испытанием для всех нас, а ты без него — это не ты.
— Мне стыдно, что не я восстановил его лезвие.
— Нет, — ответил Хорус. — Сын мой, для меня честь, что я смог сделать это для тебя.

В бытность свою технодесантником Ультрамаринов Аркадон Кирон научился множеству вещей, но лучше всего он усвоил, что не бывает двух машин с абсолютно идентичным нравом и манерой вести себя. Каждая из них была столь же индивидуальна, как и воины, которых они несли на битву, и у них также было свое, заслуживающее памяти наследие.
«Царица Савская» служила для этого лучшим примером, который можно было пожелать. Сделанная на Терре «Грозовая птица» возглавляла триумфальный пролет над Анатолией в последние дни перед тем, как XIII легион вместе с XVI и XVII легионами начал кампанию по очистке лунных анклавов от культов Селены. Кирон тогда еще не родился, но чувствовал гордость «Царицы Савской» от участия в первом настоящем сражении Великого крестового похода.
Это был горделивый, даже надменный воздушный корабль, но Кирон скорее был согласен пилотировать гордую машину, чем возмущенную плохим обращением рабочую лошадку. Он направил «Царицу Савскую» в вираж вокруг пиков на восточной оконечности плоскогорья Унсар, резко сбросив высоту и подстегнув двигатели, когда с местности внизу открыли огонь. Облет полуострова Энатеп с целью проверки готовности к обороне был долгим, и «Грозовая птица» заслужила возможность размять крылья.
До горы Железный Кулак на горизонте тянулись бурые холмы и золотистые поля. Молех напоминал очень многие из Пятисот миров, его испещряли успешные общины земледельцев и крест-накрест пересекали широкие дороги, магнитные магистрали и поблескивающие ирригационные каналы. Планету привели к Согласию, не испытав нужды воевать, однако — по неизвестным Кирону причинам — она до сих пор могла похвастать многомиллионными гарнизонными силами.
На земле еще были свежи следы Ультрамаринов, недавно размещенных в рамках регулярной ротации сил легиона между Ультрамаром и Молехом. Варед из 11-го ордена с честью возвратился на Макрагг, передав Аквилу Ультима Кастору Алькаду, легату II боевой группы 25-го ордена.
Говорили, что воинство магистра войны находится где-то на северных границах, и на Молехе, скорее всего, нельзя было снискать особой славы, но мало кто из воинов так нуждался в славе, как Кастор Алькад.
До сих пор карьера Алькада была непримечательна. Он получил мантию легата как следствие своего послужного списка, свидетельствующего о нем как о воине с должным усердием и необходимыми способностями, однако без большого таланта.
Под руководством Алькада II боевая группа получила во многом незаслуженную репутацию невезучей. Перешептывания в арсеналах начались из-за двух конкретных происшествий в последние тридцать лет.
На Мире Варна они сражались вместе с 9-й и 235-й ротами, чтобы сокрушить орду зеленокожих из скопления Геннай. Алькад координировал утомительную фланговую кампанию, выбивая диких зеленокожих с горных просторов, и прибыл спустя  час после того, как Клорд Эмпион полностью сокрушил вражеское воинство в битве за дельту Сумаэ.
В ходе финального штурма пещерных городов Горстела наступление Алькада по нижним мануфактурам из-за серии сбоев маркеров ауспика по ошибке свернуло в тупиковые аркологии. Роты II боевой группы безнадежно заблудились в лабиринте туннелей, и Эйкосу Ламиаду с его воинами пришлось драться против биомеханической армии Кибар-Мекаттана без поддержки.
Героически вырванная Ламиадом победа укрепила его и без того внушительное положение и привела к назначению его тетрархом Конора, в то же время подтвердив репутацию Алькада — который не был ни в чем виноват — как очевидной посредственности.
Говорили, что даже сам Мстящий Сын высказался по этому поводу, заметив: «Не каждый командир может быть гордым орлом, некоторые должны кружить около гнезда и дать прочим лететь дальше».
У Кирона были сомнения насчет подлинности реплики, но, судя по всему, это не имело значения. Те, кто знал о репутации Алькада, именовали его «Запасной Тетивой» — Филум Секундо — забывая, что изначально запасная тетива лучника должна была быть столь же прочной и надежной, как первая.
В ухе Кирона зачирикало сообщение ауспика об угрозе — батарея противовоздушных орудий «Гидра» на вершине горы демаскировалась и навелась на «Царицу Савскую». Он передал союзный импульс, сообщая стрелкам, что является своим, и угроза пропала с планшета.
— Пушки плоскогорья Унсар? — спросил легат Алькад, появившись в люке между кабиной и десантным отсеком.
— Да, сэр, — отозвался Кирон. — Слегка запоздали с захватом наших, но я заставил их попотеть.
— Немного пота сейчас сбережет много крови, когда псы Хоруса доберутся до Молеха, — сказал Алькад, пристегиваясь к креслу второго пилота напротив Кирона.
— Вы действительно думаете, что предатели явятся сюда, сэр?
— Должны. Принимая во внимание расположение Молеха, — произнес Алькад.
Кирон услышал в его голосе надежду, что это произойдет как можно быстрее. Алькад хотел, чтобы война дошла до Молеха. Он чуял аромат славы.
Кирон понимал славу. Ему доставалась часть ее. Такой соблазн действовал сильнее, чем любые опиаты апотекариев. Потребность в ней была столь сильна, что ее следовало опасаться даже воинам-транслюдям, утверждавшим, будто находятся выше подобных слабостей смертных.
Алькад изучал бортовой дисплей. Встроенные системы доспеха уже сообщили бы ему приблизительное местонахождение «Грозовой птицы», но Ультрамарины не оперировали приблизительными значениями.
— Итак, каков твой вердикт о полуострове Знатен?
Кирон неторопливо кивнул:
— Сносно.
— И все?
— Подойдет, если им придется сражаться только против смертных и ксеносов, но нет стойкости по меркам легионов.
— Как бы ты его укрепил? — спросил Алькад. — Дай мне теорию.
Кирон покачал головой.
— В кузнице мы предпочитаем понятия спекулятивного и эмпирического — все возможности и рабочие факты. Даже лучшая практика не становится эмпирической, пока не покажет себя эффективной в бою существенное число раз.
— Незначительная разница, — сказал Алькад. — Слишком незначительная для большинства, когда болты уже в воздухе.
— Поэтому-то технодесантники так ценны, — произнес Кирон, ведя их вниз, к долине Луперкалии. Название явно необходимо было поменять в свете измены магистра войны. — Мы высчитываем, как все должно быть, чтобы этого не приходилось делать командирам в поле.
На них нацелились очередные дальномеры с «Гидрами», и Кирон позволил «Царице Савской» с надменной презрительностью отменить запросы.
— И что бы мы делали, если бы наши отважные братья из кузницы не держали нас, простых командующих, в строгости? — заметил Алькад.
— Приятно знать, что вы нас цените, сэр, — отозвался Кирон.
— А ты сомневался? — ухмыльнулся Алькад. — Но ты не ответил на вопрос.
Кирон искоса глянул на легата. Тот выглядел так же героически, как и любой другой воин XIII легиона. Даже трансчеловеческие генные модификации не смогли сгладить патрицианские черты или тонко очерченные скулы. Глаза цвета светлого аквамарина окружала кожа, похожая на сухую березу, поверх которой Алькад носил натертую воском бороду, раздвоенную, как у сынов Хана. Возможно, он полагал, что это придает ему щегольской и грозный вид, однако в сочетании с седыми волосами и лысиной борода скорее делала его похожим на монаха, чем на воина.
— Я бы добавил еще один орден Тринадцатого легиона, чтобы поддержать дух солдат, — произнес Кирон. — Затем больше артиллерии. По меньшей мере, три бригады. Возможно, несколько когорт киборгов-таллаксов Модуэн. И титаны, титаны не повредят.
— Всегда так точно, — рассмеялся Алькад. — Если бы я спросил у тебя, сколько времени, ты бы рассказал, как сделать часы.
— Потому-то меня и выбрали для отправки на Марс, — ответил Кирон.
Перед «Грозовой птицей» Луперкалия углублялась в горы, тянувшиеся вдоль степной долины из охряного камня. Имея ширину шесть километров в начале, долина постепенно сужалась, поднимаясь к горе Торгер и Цитадели рассвета, откуда Киприан Девайн правил Молехом рукой, жесткость которой заслуживала восхищения. Стены городских укреплений впечатляли внешне, однако были архаичны и по большей части бесполезны против врага, обладающего реальной военной силой.
Предыдущие командующие из Ультрамаринов изо всех сил старались изменить их, пользуясь «Примечаниями к воинской кодификации» примарха, однако сталкивались с сопротивлением непреклонного населения.
— Ты хочешь что-то добавить, — произнес Алькад.
— Я могу говорить свободно, сэр?
— Конечно.
— Проблема Молеха не в стационарных укреплениях и не в военной мощи, а в присущей ему культуре.
— Изложи мне свою теорию, извини — спекуляцию.
— Хорошо. Как мне это видится, жители Молеха росли на историях о героических рыцарях, которые выходят сражаться в славных поединках, — сказал Кирон. — На их планете веками не случалось настоящих войн. Им неизвестно, что новой реальностью стали многочисленные армии из обычных людей с огнестрельным оружием. Факторами, которые определяют, кто победит, а кто умрет, стали численность, логистика и планирование.
— Мрачная точка зрения, — заметил Алькад. — Особенно для легионов.
— Эмпирическая точка зрения, — произнес Кирон, постучав двумя пальцами по Ультиме с выбитым черепом на своем нагруднике. — А, не обращайте на меня внимания, сэр, мне всегда лучше всего удавалось представлять худшие сценарии. Однако если вы правы, и предатели действительно  явятся на Молех, то они в первую очередь будут стремиться перебить не полки Армии.
— Верно, это будем мы и Кровники Саликара.
— У нас три роты, и одному Императору известно, сколько на Молехе Кровавых Ангелов.
— Я бы сказал, их численность в два с лишним раза меньше нашей, — сказал Алькад. — Варед говорил, что Вит Саликар — воин, который не слишком подвержен духу сотрудничества.
— Итак, пятьсот легионеров, — произнес Кирон. — И если отбросить гиперболы, этого недостаточно для обороны планеты. Следовательно, основное бремя защиты Молеха должно  лечь на полки Армии.
— Пусть это смертные, однако на этой планете почти пятьдесят миллионов боеспособных мужчин и женщин. Когда на Молех придет война, она будет невообразимо кровавой и закончится не скоро.
— Но с точки зрения окончательной практики, смертные просто не в состоянии оказывать сопротивление в массовой войне против легионов, — заметил Кирон.
— Ты не считаешь, что почти сто полков могут удержать один из миров Императора?
— Как бы вы оценили практические шансы любой армии смертных против сил легиона? Честно. Вам известно, как называют то, что происходит, когда простые люди оказываются в бою против подобных нам воинов?
— Трансчеловеческий ужас, — отозвался Алькад.
— Да, трансчеловеческий ужас, — согласился Кирон. — Мы оба это видели. Помните прорыв в Парсабаде? Казалось, у них кровь застыла в жилах. Мне было почти жаль несчастных ублюдков, которых нам пришлось убить в тот день.
Алькад кивнул.
— Это было все равно, что молотить пшеницу.
— Когда это благородные семейства Макрагга сами молотили свою пшеницу? — поинтересовался Кирон.
— Никогда, — признал Алькад. — Но мне доводилось  видеть пикты.
На дисплейных планшетах перед Кироном появились векторы сближения. Алькад умолк, и «Царица Савская» начала спуск в пещерный ангар прямо под огромной цитаделью в сердце долины.
Непрерывно звенели предупреждения об опасности, но Кирон заглушил их, выровняв летающую машину с грохочущей вспышкой торможения, за которой последовал удар, когда посадочные опоры коснулись земли.
Алькад расстегнул удерживающие крепления и вернулся в десантный отсек, где параллельными рядами вдоль центральной линии и фюзеляжа корабля сидели пятьдесят Ультрамаринов. Кирон отключил двигатели, дав «Грозовой птице» прийти в равновесие, а затем открыл запорные механизмы штурмового люка.
Наземная команда бросилась обслуживать воздушную машину, а Кирон отстегнул собственные фиксаторы и закончил последние послеполетные проверки. Он приложил кулак к аквиле на консоли управления, а затем сотворил символ Механикум, дабы почтить и Терру, и Марс.
— Благодарю, — произнес он, и нырнул в десантный отсек. Несомненно, пять отделений собравшихся и готовых к высадке Ультрамаринов, закованных в броню цвета кобальта и слоновой кости, являли собой славное зрелище.
Через опущенную аппарель задувало запахи опаленного железа, горячих двигателей и выбрасываемого топлива. От их пьянящей смеси Кирон перенесся назад в кузницу, к простому удовольствию придания металлу формы.
Собрав контейнеры для оборудования, где хранилась его сервоупряжь, Кирон последовал по аппарели за строевыми воинами, пока чернорабочие посадочной площадки и палубная команда готовили «Грозовую птицу» к следующему вылету.
Дидак Ферон уже ждал их на посадочной полосе, и по лицу центуриона было ясно, что он принес мрачные новости. Низкорожденный бродяга с Калта заслужил высокое положение в легионе благодаря тому, что почти шестьдесят лет назад спас жизнь Таврону Никодему на хребте Териот.
— Неприятные известия, — произнес Ферон, когда легат приблизился к нему.
— Говори, — распорядился Алькад.
— Киприан Девайн мертв, — сказал Ферон, — и это еще не самое худшее.
— Имперский командующий мертв, и это не самое худшее? — переспросил Кирон.
— И рядом не стояло, — ответил Ферон. — Пятьсот миров атакованы, а этот сукин сын, магистр войны направляется к Молеху.

Над матово-стальным корпусом «Валькирии» выли ледяные ветра, которые закручивали призрачные вихри вокруг остывающих двигателей. От передних кромок крыльев и спаренных хвостовых стабилизаторов шел пар, создавая впечатление, будто машина все еще летит. Локен дал Рассуа указание поддерживать в соплах пламя, чтобы не дать им полностью замерзнуть. Доспех не пропускал холод, однако Локен все равно поежился от мерзлого запустения на вершине горы.
Урал тянулся почти на две с половиной тысячи километров от замерзших краев Кара Океаника до древних владений Хазарского каганата. Впереди в дымке смутно виднелся громадный шпиль-кузница горы Народной, окутанный дымом и молниями от грозных подземных дел.
Люди последовательно расхищали богатства этих гор, но никто не мог сравниться с монументальным размахом клана Терраватт. Говорили, что он происходил из того же источника, что и Механикум, и за темную эпоху технологий его теологотехи вырезали в костях Урала храмы, где укрывались от ярости Старой Ночи в полной изоляции, пока само их существование не стало пересказываемой шепотом легендой.
Когда клан Терраватт, наконец, вышел из своего логова под Холат-Сяхылом, они обнаружили, что планету опустошают войны между чудовищными этнархами и тиранами. Когда известие о возрождении Клана разошлось, со всей планеты явились просители их древних чудес, в равной мере предлагавшие сделки, соглашения и угрозы.
Но был лишь один человек, который предлагал больше, чем хотел получить.
Он называл Себя Императором — клан Агаларов насмехался над этим титулом, пока не стали очевидны его огромные познания в давно забытых технологиях. Его готовность поделиться утраченными искусствами привела Клан под его знамя, и из их архивов возникло много оружия, которое привело Старую Землю к Единению. Захороненные ядра памяти древнейших из Агаларов заявляли, что это их технология, а не Марса, вылилась в создание первых прото-Астартес. Механикум полностью отвергал это утверждение.
Локен видел здесь мало следов технологических чудес, только высокий хребет черного камня, окутанный леденящим туманом и бушующими облаками пепла, извергнутыми подземными кузнечными комплексами Дятлова. Лишенные растительности скалы имели острые углы и были совершенно недружелюбны к любой флоре. Локен развернулся на месте, ничего не видя, кроме одинокой посадочной платформы, на которую села «Валькирия».
Он сверился со своим планшетом, по краям которого уже появился узорчатый слой светлой волокнистой пыли.
— Ты уверена, что это здесь? — спросил он.
— У меня глаз охотника. Я облетела Терру от края до края по делам Сигиллита, — четко и отрывисто ответила Рассуа. — Я приземлялась на Семи Братьях много раз, Гарвель Локен, так что да, я уверена: это здесь.
— Тогда где же он?
— Это ты меня спрашиваешь? Он один из ваших. Разве ты не должен быть в курсе?
— Я его никогда не встречал, — сказал Локен.
— Я тоже, так с чего ты решил, будто я знаю?
Локен не стал утруждать себя ответом. Рассуа была смертной, однако даже Локен мог сказать, что она сложнее, чем кажется. Ее аугметика была изящно вплетена в тело, явно отточенное генетическим модифицированием и безжалостным режимом тренировок. Все в ней указывало на совершенство. Рассуа утверждала, что она — простой флотский пилот, провокационно при этом улыбаясь…
Ее невозмутимость, цвет кожи, разрез глаз и глянцево-черные волосы наводили на мысль о генах Панпацифики, однако она никогда не рассказывала о своем происхождении сама, а Локен не спрашивал.
Рассуа отвезла его из Старой Гималазии на северную окраину Урала, чтобы разыскать первого из следопытов Локена, но, похоже, осуществить это было сложнее, чем казалось.
Тот, кого прибыл найти Локен, был из Сынов Хоруса и…
Нет, не был. Он был Лунным Волком.
Он не входил в легион, когда сделал первый шаг на пути к предательству. Стало быть, он не был истинным Сыном, хотя и являлся им генетически, и Локен не знал, как к этому относиться.
Да, одним из его товарищей по Странствующим Рыцарям был Йактон Круз, но они с Вполуха служили вместе на борту «Духа мщения», когда все покатилось в ад. Они оба пережили содеянное заблудшими братьями — то, о чем не мог знать этот воин.
Ветер на мгновение стих, и Локен уставился сквозь неподвижные облака дисперсного вещества, увидев темные силуэты, похожие на примерзших к вершине великанов. Они были слишком высокими для чего-либо живого, и напоминали массивные столпы какого-то громадного святилища, изъеденные за столетия на открытом воздухе.
Он направился к ним, широкими шагами пробираясь по раздуваемому ветром пеплу. Фигуры проступили из облаков, оказавшись гораздо крупнее, чем он подозревал — огромные колонны слоистого камня, похожие на мегалиты туземного храма.
Шесть из них, высотой не менее тридцати метров, были сосредоточены вблизи друг от друга, а седьмая стояла особняком, словно изгой. Часть была узкой возле основания, затем расширялась, словно наконечники копий, и снова сужалась у вершины. Дувший сквозь них ветер издавал похоронный вой банши, от которого у Локена заныли зубы.
В шлеме загудели помехи — побочный эффект наэлектризованного воздуха из-за непрерывной работы под горами промышленного комплекса. Локен услышал посвистывания, щелчки и хлопки искажений, а также нечто очень похожее на тихое дыхание.
— Гарви… 
Локен узнал голос и развернулся, словно ожидая увидеть, что позади него его павший товарищ Тарик Торгаддон. Однако он был совершенно один. Даже очертания «Валькирии» стали неразличимы в тумане.
Он уже не был уверен, слышал ли голос или же тот ему пригрезился. Именно призрак убитого друга убедил Локена покинуть убежище в лунном биокуполе. Воспоминание угасало, словно стихающее эхо далекого сна.
Происходило ли такое вообще, или же это было отражение вины и стыда в раздробленных осколках истерзанной души?
Локена откопали из-под руин Исствана III сломленной оболочкой человека, одержимой иллюзиями и призрачными кошмарами. Гарро вернул его на Терру и дал новую цель, но в силах ли кто-то из людей возвратиться из подобной бездны без шрамов?
Ему потребовалось мгновение, чтобы успокоиться — на пределе слышимости блуждали слабеющие перешептывания. Локен узнал их, и у него перехватило дыхание.
Он уже слышал подобное.
На Шестьдесят Три Девятнадцать.
На Шепчущих вершинах. 
Перед глазами у Локена, словно сбивчивая пикт-трансляция, промелькнуло ужасающее преображение Джубала, и его рука легла на кобуру с болт-пистолетом. Большой палец отжал защелку крышки. Локен не ждал, что придется доставать оружие, однако ему стало спокойнее уже от того, что ладонь покоится на рифленой рукояти.
По мере продвижения через колоссальные скальные формации шквал помех визжал и трещал в такт пепельной буре. Усиливалось ли искажение из-за колонн или же было побочным эффектом расположенных под ним сотен кузнечных святилищ?
Помехи резко прекратились.
— Ты знаешь, где находишься?  — произнес низкий голос с гортанным акцентом, которому придавали жесткости небные нотки и резкие гласные.
— Тарик? — спросил Локен.
— Нет. Отвечай на вопрос. 
— Урал, — сказал Локен.
— Конкретно эта гора. 
— Я не знал, что у нее есть название.
— Она называется Маньпупунёр,  — произнес голос. — Мне говорили, что на каком-то мертвом наречии это значит «маленькая гора богов». Кланы утверждают, что это окаменевшие трупы Семерых Нерожденных. 
— Пытаешься напугать меня старыми легендами?
— Нет. Ты понял, что именно здесь мы родились?  — продолжил голос. — Разумеется, не в буквальном смысле, но первая порода транслюдей была создана под этой горой. 
— Об этом я не знал, — ответил Локен. — Где ты?
— Ближе, чем ты думаешь, но если хочешь потолковать лицом к лицу, тебе придется меня отыскать,  — сказал голос. — Если тебе это не удастся, мы не станем говорить вообще. 
— Малкадор сказал, что ты мне поможешь, — произнес Локен. — Он ничего не говорил насчет того, что нужно будет проявить себя.
— Этот хитрый старик много чего не рассказывает,  — отозвался голос. — Ну а теперь поглядим, так ли ты хорош, как утверждает Круз. 
Голос растворился в нарастающем хаосе помех, и Локен прижался к ближайшей каменной колонне. Гладкий на открытых ветру местах и покрытый воронками от многовекового воздействия разъедавших скалу атмосферных загрязнителей, каменный массив был огромен и нависал сверху, будто нога титанической боевой машины.
Локен осторожно высунул голову за скругленный угол, переключая различные перцепционные режимы. Ни один из включавшихся в шлеме спектров не мог проникнуть сквозь туман. Локен подозревал, что маскировочные свойства были приданы ему сознательно и искусственно.
Впереди что-то двигалось. Едва заметная тень воина в капюшоне, державшегося с самодовольной уверенностью в себе. Локен отступил от скалы и бросился следом. Ломкий сланец на земле делал невозможным скрытное перемещение, однако эта помеха работала и против его врага. Локен добрался туда, куда, по его предположениям, ушла тень, но там не было никаких следов добычи.
Мгла вздымалась и волновалась, и угловатые башни Семерых Нерожденных проступали в тумане, словно приближаясь и удаляясь. В помехах вокса вздыхали перешептывающиеся голоса — имена и длинные списки чисел, подсчет того, что уже давно умерло. Эхо прошлого, смытого катастрофической волной войны и забвения.
Было ничего не разобрать, но звук задевал струну печали внутри Локена. Он продолжал сохранять неподвижность, отсекая голоса и пытаясь расслышать характерный звук скрежета брони по камню, шагов по гальке. Что-то, что может выдать скрытое присутствие. Он не питал на этот счет особой надежды, принимая во внимание, кого ему нужно было здесь найти.
— Ты позабыл, чему тебя учила Хтония,  — произнес голос.
Он булькал сквозь помехи в шлеме. Не было смысла отслеживать местонахождение.
— Возможно, ты помнишь немного больше, — отозвался Локен.
— Я помню, что там либо убивал ты, либо убивали тебя. 
— И здесь так же? — спросил Локен, двигаясь медленно и тихо, насколько мог.
— Я не собираюсь тебя убивать,  — сказал голос. — Но ты здесь, чтобы попытаться убить меня. Не так ли? 
Проблеск движения в тумане справа. Локен не отреагировал, но аккуратно изменил направление движения в ту сторону.
— Я здесь, потому что ты мне нужен, — произнес он, наконец-то поняв, что это за место. — Странствующие Рыцари? Это здесь ты учил их становиться серыми призраками, верно?
— Я учил их всех,  — ответил голос. — Но не тебя. Почему? 
Локен покачал головой.
— Не знаю.
— Потому, что ты — воин, который стоит на свету,  — сказал голос, и Локен не смог определить, означали ли эти слова восхищение или же насмешку. — Мне нечему тебя учить.
Под прикрытием гигантского каменного столпа стояла размытая фигура воина в капюшоне, уверенного, что его не видят. Локен удерживал ее в поле бокового зрения, перемещаясь так, словно не знает о ее присутствии. Он приблизился на расстояние пяти шагов. Шанса лучше не будет.
Локен прыгнул на источник дразнящего голоса.
Силуэт человека в капюшоне распался, словно пепел под ударом бури.
— Туда, Гарви… 
Локен крутанулся на месте — как раз вовремя, чтобы увидеть остаточную тень человека, движущегося по вершине между двумя из Семерых Нерожденных. Он на мгновение заметил кожу, татуировку. Это не человек в капюшоне.
Чей же голос он слышал? Он гоняется за призраками?
Легенды о Нерожденных были безвкусными страшилками, полными вопиющих гипербол, наподобие тех, что упомянуты в «Хрониках Урша». В них говорилось о призрачных армиях теней-убийц, порожденных туманом духов и кошмаров, что пробивают себе путь наружу из черепов людей, однако все это не являлось проблемой для Локена.
Здесь ему противостояли трещины в собственной памяти и бесшумный охотник.
— Ты возвращаешься назад, верно? В логово Луперкаля. 
Локен не стал впустую сотрясать воздух, изумляясь, откуда уже известна цель его задания. Вместо этого он решил подстегнуть тщеславие оппонента.
— Ты прав, — произнес он. — И чтобы попасть туда, мне нужна твоя помощь.
— Попасть туда — это легкая часть. Проблемой будет оттуда выбраться. 
— Меньшей проблемой, если ты ко мне присоединишься.
— Я не имею привычки отправляться на самоубийственные задания. 
— Я тоже.
Ответа не последовало, и Локен прикинул свои варианты.
Насколько он мог судить, таковых было два: как идиоту наощупь бродить вокруг окутанной туманом вершины или уйти ни с чем.
Его испытывали, но испытания работали лишь в том случае, если оба их участника стремились к одной цели. Локен уже участвовал однажды в игре, не зная ее правил. Волчий Король обыграл его, чтобы что-то узнать о его характере, но тут казалось, что кому-то нравится его унижать.
Если Локен не мог играть по чужим правилам, то играл по своим. Он повернул к «Валькирии». Летающая машина была неразличима в тумане, однако на визоре мягко светился значок сигнала ее передатчика. Прекратив делать вид, будто обыскивает вершину, он демонстративно зашагал назад, к штурмовому транспорту.
— Малкадор и его агенты обстоятельно набирали Странствующих Рыцарей, — произнес Локен. — Нет недостатка в воинах, которых я могу своевременно собрать для нашего задания.
Он услышал тихие шаги по сланцу, но не купился на эту явную приманку. Из тумана возникла «Валькирия», и Локен переключил вокс на канал Рассуа.
— Запускай двигатели, — сказал он. — Мы уходим.
— Ты его нашел? 
— Нет, но следи за мной своим глазом охотника.
— Принято. 
Шаги раздались снова, прямо за спиной.
Локен резко развернулся, одним плавным, экономным движением вытаскивая оружие и прицеливаясь.
— Не шевелись, — произнес он.
Однако там никого не было, и, прежде чем Локен успел среагировать, в тыльную сторону его шлема уперся пистолет. Боек отошел назад с резким щелчком смазанного металла.
— Я ждал от тебя большего, — произнес голос по ту сторону оружия.
— Нет, не ждал, — отозвался Локен, опуская свой пистолет.
— Я ожидал, что ты будешь пытаться немного дольше перед тем, как сдаться.
— А я бы тебя нашел?
— Нет.
— Тогда какой смысл? — спросил Локен. — Я не участвую в сражениях, которых не могу выиграть.
— Порой сражения не выбираешь.
— Но можно выбрать то, как сражаться, — сказал Локен. — Рассуа, как там твой глаз охотника?
— Я его держу, — отозвалась Рассуа. — Только скажи, и я могу всадить ему в ногу бронебойный турбоснаряд. Или в голову. Решать тебе.
Локен медленно повернулся к человеку, которого прибыл разыскать. Тот был закован в покрытую воронками и рубцами серо-стальную броню без знаков различия, не носил шлема, а бородатое лицо покрывала пыль. Правый глаз окружала татуировка в виде символа дракона — знак Чернокровных, одной из самых жестоких банд убийц Хтонии.
Локен увидел такие же массивные черты лица, как у него самого.
— Севериан, — произнес он, разводя руки. — Я тебя нашел.
— Сдавшись, — сказал Севериан, — изменив правила охоты.
— Уж ты-то должен знать, что так и дерется Лунный Волк, — ответил Локен. — Пойми своего врага и сделай все, чтобы его повергнуть.
Воин ухмыльнулся, продемонстрировав испачканные пеплом зубы.
— Думаешь, твоя подружка-убийца сможет в меня попасть? Нет.
— Если не она, то я, — произнес Локен, поднимая пистолет.
Севериан покачал головой и бросил в направлении Локена что-то, блеснувшее серебристым металлом.
— Вот, — сказал он. — Они тебе понадобятся.
Локен инстинктивно потянулся вверх, и Севериан отступил от него.
— А я-то так на тебя надеялся, Гарвель Локен.
Туман сомкнулся вокруг него, словно плащ.
Локен не стал пускаться в погоню. Какой смысл?
Он раскрыл ладонь, чтобы посмотреть, что же ему бросил Севериан.
Два мерцающих серебристых диска. Сперва Локен решил, что это медальоны ложи, но затем перевернул их и, увидев, какие они гладкие и зеркальные, понял, что это такое.
Монеты-зеркала Хтонии. Символы, что кладут на веки умершим.

Глава 5
РАЗРИСОВАННЫЙ АНГЕЛ. КРОВНИКИ. СЛЕДОПЫТЫ

Цепляться руками было удобно, камни разрушенной цитадели до сих пор были крепки и не впитывали влагу, несмотря на то что крепость была выстроена на бичуемом бурями побережье. Они напоминали Виту Саликару о твердой скале массива Кварда на Ваале Секундус — недружелюбном хребте радиоактивных пиков, который называло своим домом племя, давшее ему жизнь.
На твердых, как гранит, и выбеленных за тысячи лет пребывания на открытом воздухе камнях разрушенной башни было множество опор для рук, однако мало какие из них были шире одного пальца. Саликар много раз взбирался на башню, однако это была его первая попытка на западном фасаде. Эрозия сгладила обращенную к океану скалу, а свирепые ветра пытались сорвать его с места.
Из одежды на Саликаре были надеты только штаны цвета хаки. Его трансчеловеческое тело было рельефным и бледным, словно у адония греканских храмов, обретшего жизнь и подвижность. На его мускулистой спине была вытатуирована крылатая капля крови, колыхавшаяся при каждом движении во время подъема. Такие же символы украшали дельтовидные мышцы и бицепсы, а на предплечьях были наколоты изображения каплющих чаш и плачущих кровью черепов. Длинные светлые волосы были туго стянуты в пучок, симметричные черты лица обладали живописной красотой.
В шестистах метрах под ним находилось море — бушующий котел грохочущих волн, разбивающихся о подножие утеса. С наступлением прилива глубокие провалы заполнялись пенящейся белой водой, а при отступлении обнажались скрытые под поверхностью резцы камней. Падение означало смерть даже для трансчеловека, которого кузнецы генов Кровавых Ангелов создавали идеальным воином.
«И разве это не будет справедливо?» 
Саликар отогнал мешающую мысль и запрокинул голову, чтобы изучить маршрут наверх. Сорок лет назад удар молнии расколол башню, разделив ее почти ровно напополам. То, что она до сих пор стояла, служило доказательством мастерства древних строителей. Путь прямо вверх был невозможен, камни расшатались и держались на месте лишь чудом, благодаря стечению сдавливающих сил. Подъем этим маршрутом целиком бы разрушил верхние этажи.
Его нынешнее положение на краю сводчатого оконного проема было неустойчивым, однако Вит Саликар был не из тех воинов, которые отказываются от брошенного вызова. Дразен рискнул получить взыскание, назвав его сумасшедшим из-за попытки на западном фасаде, а Вастерн недвусмысленно заявил, что сангвинарные жрецы не понесут ответственности за утрату его генетического наследия.
Итак, вверх было нельзя, но поперек… 
Ширина проема составляла порядка шести метров. Вбок было прыгать слишком далеко, но над вершиной окна нависала консоль, которая когда-то, возможно, поддерживала давно исчезнувшего идола Владыки Бурь.
Два метра вверх и три вбок.
Сложно, но не невозможно.
Саликар напряг ноги, согнув их, насколько мог, и прыгнул вверх, будто разъяренный огненный скорпион. От внезапного нажима камень у него под ногами треснул. В момент прыжка он отвалился от стены, и на мгновение, от которого замерло сердце, Саликар повис в воздухе, словно невесомый.
У него перед глазами промелькнули образы раздробленных костей и размазанных органов, которые чрезвычайно красочно описывал Вастерн. Руки молотили воздух в поисках консоли. Выставленная ладонь царапнула по краю камня, и пальцы крепко вцепились в него. Саликар закачался, словно маятник, издав рычание, когда на руке порвались сухожилия.
Боль была благом. Она сообщала, что он не падал.
Саликар закрыл глаза и направил боль прочь из руки, позволяя ей раствориться в теле повторением мантры плоти к духу.
— Боль есть иллюзия чувств, — проговорил он сквозь стиснутые зубы. — Отчаяние есть иллюзия разума. Я не пребываю в отчаянии, и потому не почувствую боли.
Этому его научил Атекхан на Фраксенхолде. Духовная практика Просперо была проста, но эффективна, и вскоре возымела эффект. Боль угасла, и Саликар открыл глаза, потянулся вверх другой рукой и обхватил пальцами тонкий край консоли.
Он плавно подтянулся, будто делая упражнение в гимназии, забросил ноги на узкую консоль и встал вертикально в середине оконного свода. Очередной путь наверх был возможен через выступающий наверху край фронтона, однако этот маршрут не представлял особой сложности. Саликар отказался от него и переключил свое внимание на кусок кладки, который упал с верхней части башни.
Непрочно утвердившись в клиновидной выемке стены, он стоял на каменной кромке, словно идеально уравновешенные весы. Саликар счел, что фрагмент заклинило достаточно крепко, чтобы выдержать его вес. Не давая себе времени на повторные размышления, он спрыгнул со своего узкого насеста и приземлился на блок.
Он сразу же понял, что ошибся, предположив, будто тот удержит его тело. Хотя блок и весил несколько тонн, он тут же опрокинулся и соскользнул со стены. Саликар спрыгнул с него и вогнал кисти в тонкую щель в камне над ним. Когда он сжал кулаки, чтобы удержаться, кожа порвалась, и с рук полилась кровь.
Блок падал со стены вместе с каскадом обломков, унося с собой множество кусков разбитой кладки. Он переворачивался вокруг своей оси, пока не рухнул вниз, гулко взорвавшись каменными осколками и взметнув пятидесятиметровый гейзер морской воды.
Лица тех, кто стоял на чернокаменном причале у подножия башни, задрав головы, казались лишь крошечными розовыми овалами. По цвету доспехов Саликар отличил своих младших командиров: Дразен в красно-золотом, Вастерн в белом, Агана в черном. Остальные его воины были закованы в алую броню легиона, а их мечи поблескивали серебром в лучах угасающего солнца.
Он отвернулся от них в поисках другого пути наверх, однако таковым был лишь выступ фронтона наверху. Как бы ему ни хотелось избежать сложностей при подъеме, все прочие пути были равнозначны самоубийству.
Саликар высвободил из камня одну окровавленную руку и ухватился за выступающий край. Тот выдержал его вес и, вытащив вторую руку, Саликар подтянулся.
Теперь опор для рук было множество. Саликар добрался до верхнего ряда могучих блоков без особых усилий. Ступив на вершину разрушенной башни, он распрямился в полный рост — прекрасная картина человека в идеализированной форме.
Он поднял руки над головой, глядя вниз, на бьющиеся волны, непостоянные бассейны и смертоносные скалы. Ошибка влекла за собой мгновенную смерть.
«И, возможно, я был бы ей рад». 
Взмахнув руками, Саликар спрыгнул с башни.

Цитадель Владыки Бурь была возведена на северном мысе острова Дамесек — проклятой косе поражаемых молниями пиков, вырезанных из вулканического черного камня. Остров был практически необитаем, его связывала с материком только фульгуритовая дамба из города паломников Авадона.
Цитадель и мол у ее основания были единственными рукотворными сооружениями на Дамесеке. Мол сохранился по большей части неповрежденным, однако цитадель представляла собой разрушенный опорный пункт, построенный в более древнюю эпоху вокруг одиночного базальтового пика. Светлый камень, из которого она была сооружена, не встречался в этом регионе, и было невозможно поверить в те колоссальные усилия, которые обитатели дотехнологического Молеха должны были приложить, чтобы доставить его сюда.
Одна из старейших легенд планеты повествовала о мифической фигуре, известной как Владыка Бурь. За ним по пятам следовал гром, а его Фульгуритовый путь когда-то был маршрутом местных паломничеств.
До роспуска Библиариума Кровавых Ангелов Дразен изучил великое множество подобных легенд в поисках скрытой за ними истины, и этот миф большинство жителей Молеха игнорировали, считая аллегорией.
Большинство, но не все.
На нижних уровнях цитадели до сих пор жила уменьшающаяся с каждым поколением, преданная легенде группа нищенствующих монахов, кормившихся подаянием и дарами, что оставлял любопытный народ, приходивший поглазеть на руины.
Дразен Акора впервые увидел цитадель два года назад, и с тех пор много раз тренировался здесь вместе с капитаном Саликаром и Кровниками. Он находил в голодающих мужчинах и женщинах, живших в развалинах на этом бесплодном побережье, много того, что заслуживало восхищения.
Как и Кровники, они хранили верность долгу, который казался малоосмысленным, однако у них никогда не возникло бы и мысли его бросить. Они больше не называли себя жрецами — в эпоху разума подобный термин опасен, — однако это было подходящее слово.
В здешнем воздухе что-то чувствовалось. Еще не так давно Акора открыто назвал бы это призрачным.  Однако слова вроде этого давно остались в прошлом вместе с лазурным цветом Библиариума, который он некогда с гордостью носил. Камни цитадели шептали о чем-то невероятном, доселе неизведанном, и он с трудом сдерживался, чтобы не раскрыть свои чувства и не подслушать их тайны.
Восемьдесят три избранных воина IX легиона проводили тренировочные поединки под непреклонным взором Аганы Серкана, их Смотрителя в черной броне. Они входили в число лучших воителей легиона, и Сангвиний лично выбрал их на роль своих доверенных лиц. По приказу самого Императора Кровавые Ангелы более столетия отправляли на Молех боевой отряд Кровников. Исполнять прямой приказ Повелителя Человечества было великой честью, однако воины скорбели, что не имеют возможности сражаться подле своего примарха против ненавистных им нефилимов в скоплении Сигнус.
Акора разделял их горе, однако никакая сила во вселенной не смогла бы заставить его нарушить обет долга. Саликар принял багряный грааль, наполненный смешанной жизненной влагой предыдущего отряда Кровников капитана Акелдамы. Саликар и все его воины испили из чаши, освободив своих предшественников от клятвы, а затем наполнили ее собственной кровью, дабы принести новую.
Он отстранил воспоминания о своем прибытии на Молех и подошел к краю мола. Когда-то океанские суда бросали вызов коварным морям, чтобы доставить сюда паломников, однако уже много веков здесь не швартовался ни один корабль.
Нищенствующие жрецы, постоянно суетившиеся вокруг, расступились, освобождая ему дорогу. Даже самый высокий из них едва доставал до нижнего края наплечника Акоры, полностью облаченного в свой кроваво-красный боевой доспех. Они благоговели перед ним, однако страх заставлял их держаться поодаль, и Акору это радовало.
От их страха у него во рту появлялся привкус желчи.
Им не нравилось, что Саликар регулярно взбирается на самую высокую башню, но это не останавливало капитана. Они не могли выразить свой протест в категориях кощунства или осквернения и вместо этого ссылались на неустойчивость руин.
Акора услышал вздох ужаса одного из попрошаек и прикрыл глаза рукой, обращая свой взгляд к вершине башни.
Он уже заранее знал, что увидит.
Вит Саликар по дуге летел с вершины башни. Закат окружал его распростертые руки ореолом, придавая им сходство с крыльями перерожденного феникса.
Акора моргнул, когда поверх фигуры Саликара мимолетом промелькнули образы падающего в огне красно-золотого ангела, прекрасного юноши, возносящегося ввысь на распахнутых крыльях, дерзкого сына, мчащегося по небу на солнечной колеснице.
Он ощутил вкус пепла и кислого мяса и подавил потребность позволить силе псайкера течь сквозь него так же свободно, как раньше. Он сплюнул желчь, а Саликар обрушился в глубокую скальную чашу с водой, которую лишь за долю секунды до того заполнил нахлынувший прилив.
Вода откатилась назад, и появился капитан, стоящий на коленях на черном камне между двух копьевидных сталагмитов. Голова Саликара была опущена, и когда он выпрямился, Акора увидел на его лице то же выражение фатальности, оставшееся с момента возвращения из Общинной Черты.
Прежде чем море успело налететь и вновь заполнить бассейн, Саликар подбежал к молу и прыгнул. Акора опустился на колено и поймал руку капитана, вытащив того наверх. Лишившись добычи, вода сердито зарокотала о кладку, окатив обоих холодной пеной.
— Теперь удовлетворены? — поинтересовался Акора, когда Саликар выплюнул полный рот морской воды.
Тот кивнул:
— До следующего раза.
— Менее разумный человек мог бы решить, что вы хотели умереть.
— Я не хочу умереть, — ответил Саликар.
Акора снова взглянул на верх башни.
— Почему же тогда вы совершаете подобные рисковые поступки?
— Ради вызова, Дразен, — ответил Саликар, направляясь к сражающимся Кровникам. — Если мне не бросают вызов, я застаиваюсь. Все мы застаиваемся. Вот почему я сюда прихожу.
— Это единственная причина?
— Нет, — произнес Саликар, но не стал вдаваться в подробности.
Акора почувствовал, как кончики его пальцев пощипывает от желания применить те силы, которые ныне провозглашены противоестественными. Подлинные мотивы капитана было бы так легко узнать! Но этот путь ему запрещала другая клятва.
Они подошли к месту, где рабы легиона поставили боевой доспех Саликара: мастерски сработанный костюм с алой броней, золотыми крыльями и черной отделкой. Мечи висели на поясе из бежевой кожи, к набедренной кобуре был примагничен украшенный золотом пистолет. Шлем представлял собой нефритовую погребальную маску, лишенную выражения, будто автомат.
— Нищие предпочли бы, чтобы вы не лазали на башню, — произнес Акора, когда Саликар взял полотенце и начал вытираться.
— Они боятся, что я наврежу себе?
— Думаю, их больше заботит башня.
Саликар покачал головой.
— Она переживет всех нас.
— Только не в том случае, если вы продолжите вышибать из нее куски, — заметил Акора.
— Ты суетишься вокруг меня, будто слуга-подхалим, — сказал Саликар.
— Кто-то должен это делать, — ответил Акора.
Саликар повесил на шею пару блестящих личных жетонов. Даже не обладая трансчеловеческими чувствами, было невозможно не заметить на них пятнышки крови.
— Разумно ли их хранить? — спросил он.
Саликар мгновенно утратил дружелюбие.
— Неразумно. Но необходимо. Их кровь на наших руках.
— Мы не знаем, что произошло в тот день, — произнес Акора, отгоняя кошмарное воспоминание о том, как вышел из состояния фуги и обнаружил себя окруженным трупами. — Никто не знает. Но если и есть вина, то мы делим ее в равной мере.
— Я капитан Кровников, — ответил Саликар. — Если не мне нести бремя вины, то кому?

За последний год горная вилла Ясу Нагасены увеличилась в несколько раз за счет многочисленных флигелей, подземных покоев и технологических пристроек. Изначально она создавалась как место для уединения и размышлений, но стала неофициальной оперативной базой многих агентов Сигиллита.
Вместо того чтобы быть для посетителей спокойным прибежищем, она зачастую становилась последним местом на Терре, которое они видели в своей жизни. Сам Нагасена отсутствовал,  отправившись на очередную охоту, и виллу заняли следопыты Локена.
Стены комнаты в сердце виллы были покрыты чертежами на вощеной бумаге, добытыми из самых глубоких и закрытых хранилищ дворца. Сотни планов, сечений и изометрических проекций изображали один из самых грозных кораблей, когда-либо создаваемых по схемам типа «Сцилла».
«Дух мщения» на протяжении двух веков являлся ядром кампаний Лунных Волков. Боевой корабль типа «Глориана» обладал такой мощью, что усмирял целые системы масштабами разрушений, которые мог учинить в одиночку. Поверх точно выписанных линий схем шли торопливые каракули и приколотые бумажки с записями. Были определены стратегические места в надстройке, обведены возможные точки абордажа, а цветные мазки кисти выделяли области наибольшей уязвимости и силы. Вторых было гораздо больше, чем первых.
Кораблестроительные чертежи окружали двух воинов трансчеловеческих габаритов. Оба горячо спорили о корабле, на который им нужно было проникнуть.
Локен постучал стилусом по верхним транзитным палубам.
— Проспект Славы и Скорби, — произнес он. — Он ведет к стратегиуму. С ним связано множество сходных люков и галерейных палуб, это естественная корабельная магистраль.
Собеседник Локена думал иначе и покачал головой с кибернетическими цепочками.
Он был весьма крупным, шире и выше Локена, однако заметно сутулился, из-за чего его бледное лицо оказывалось на уровне собеседника.
Его звали Тубал Каин. Когда-то он был Железным Воином.
— Видно, как давно ты в последний раз штурмовал боевой корабль, — сказал он, тыча пальцем в вентиляционные узлы вдоль поперечных переходов. — Чтобы здесь прорваться, придется драться, а у меня впечатление, что ты хочешь этого избежать. Кроме того, у любого опытного командира будут силы быстрого реагирования, размещенные здесь, здесь, и повсюду вот тут. Или ты мне пытаешься сказать, что магистр войны стал безумен?
Несмотря на то что его примарх совершил предательство, Локен ощутил нелепую потребность встать на его защиту от нападок Каина. Железный Воин мастерски умел выводить людей из себя холодной логикой и полным отсутствием сочувствия. Локену уже пришлось вмешаться, чтобы не дать Аресу Войтеку задушить Каина серворукой за утверждение, будто гибель Ферруса Мануса могла оказать положительный эффект на Десятый Железный.
Он глубоко вдохнул, чтобы успокоить нарастающий гнев.
— «Дух мщения» никогда не брали на абордаж, — произнес Локен. — Мы никогда не проигрывали такого сценария битвы. Кто окажется таким безумцем, чтобы брать флагман магистра войны на абордаж?
— Всегда найдется кто-то достаточно безумный, чтобы попробовать то единственное, чего ты не учитывал, — ответил Каин. — Просто оглядись по сторонам.
— Что ты предлагаешь? — огрызнулся Локен, начиная уставать от непрестанных критических замечаний Каина. Он понимал, что его раздражение в большей степени направлено на него самого, поскольку каждое возражение Каина базировалось на логике и надлежащей осмотрительности мышления.
Каин наклонился, чтобы еще раз изучить схемы. Его глаза бегали туда-сюда, а пальцы проводили загадочные узоры вдоль тонких, как волос, линий, оставленных пером творца со Сциллы. В конце концов, он постучал по посадочному ангару на подпалубе снабжения с нижней стороны «Духа мщения».
— Нижняя палуба всегда является слабейшим местом в обороне других кораблей, — сказал Каин, обводя пальцем прилегающие спальни и снарядные камеры. — Она не обращена к планете внизу, так что там будут только чернорабочие, орудийные команды и те отбросы, которые ушли под ватерлинию.
— Других  кораблей?
— Кораблей, не принадлежащих Четвертому легиону, — ответил Каин. — Владыка Железа знал, что боевой корабль без пушек — все равно что кулеврина без пороха, и принял меры для их защиты.
Локен ощутил тревожный трепет от той гордости, с которой его собеседник говорил о своих бывших братьях.
Тубал Каин попал в Странствующие Рыцари из тюрьмы Кангма Марву, одного из Воинств Крестоносцев, размещенных на Терре в качестве убедительного напоминания об армиях легионов, сражающихся во имя человечества. То, как Каин преобразовал доктрины прорыва в ходе штурма ледниковых крепостей колец Сатурна, до сих пор служило образцовой моделью, согласно которой надлежало захватывать орбитальные опорные точки. Его освободили из камер Легио Кустодес благодаря Малкадору, однако Константин Вальдор одобрил это только после того, как скрупулезное пси-сканирование не выявило никаких признаков предательской злобы.
Каин был не единственным освобожденным из Кангма Марву, кто присоединился к поисковой миссии, однако единственным из них, кого уже успел повстречать Локен. Железный Воин отреагировал на измену Хоруса со стоическим прагматизмом. Он скорбел о выборе, который сделал его легион, но при этом понимал, что ему больше не место в их рядах.
— Да, — кивнул Каин. — Вот тебе вход.
Локен проследил маршрут, которым должен был следовать корабль, чтобы добраться до нижних палуб.
— Это означает полет в зонах огня пушек. Минные поля, сторожевые системы.
— Более чем вероятно. Однако корабль слишком мал, чтобы отобразиться на предупреждающем ауспике… А если в нас попадет снаряд — мы умрем, даже не успев понять этого. Так о чем беспокоиться?
Локен вздохнул, подумав об испытании полетом среди противокорабельной артиллерии и систем обнаружения. Это риск. Но Каин был прав. Лучше входить в этой части «Духа мщения».
Дальнейшую дискуссию опередило раздавшееся дыхание. В дверном проеме стояла юная девушка с блестящей черной кожей и суровыми глазами цвета слоновой кости, одетая в простое кремовое платье и скромно прижимающая к телу сомкнутые руки. Раньше Локен предполагал, что она служанка Ясу Нагасены, однако у нее на боку всегда висел пистолет в кобуре. Ее должность в доме оставалась для него неизвестной, но было очевидно, что она совершенно предана хозяину виллы.
— Госпожа Амита послала меня сообщить вам, что Рассуа на подходе, — сказала она.
Тубал Каин поднял взгляд.
— Последние из нас?
Локен кивнул.
— Да.
— Что ж, поглядим, кто еще направляется в ад, — произнес Каин.
Рубио и Варрен вышли из вырезанных в скале под виллой Нагасены покоев для поединков покрытыми толстым слоем маслянистого пота, нанося удары воображаемым мечом и обсуждая преимущества гладия перед цепным топором. Оба воина оставили позади принадлежность к своим легионам, однако их специализация оставалась бесценной.
Внутренний дворик виллы был местом отдохновения и спокойных размышлений. Среди генетически скрещенных растений и искусственных цветов булькал пруд с фонтаном в форме змееподобного дракона. За садом ухаживали полдюжины закутанных слуг. Воздух заполняли сладкие ароматы.
— Итак, они здесь, — произнес Варрен, заметив Локена.
Бывший капитан Пожирателей Миров был обнажен по пояс. Его плоть казалась мозаикой из узловатой рубцовой ткани, будто его сшили воедино в рамках какого-то отвратительного эксперимента по оживлению. Вокруг шрамов и на плечах вились татуировки, каждая из которых означала почетный символ и память об убийстве.
Мейсер Варрен прибыл в Солнечную систему во главе разношерстного флота беглецов, совместно с отрядами Детей Императора и Белых Шрамов. В ходе последовавшего предательства Варрен безусловно доказал свою верность, и Гарро предложил ему место среди Странствующих Рыцарей Малкадора.
Его товарищ, Тилос Рубио, был первым воином, которого завербовал Гарро, выхватив с раздираемой войной поверхности Калта мгновения спустя после того, как XVII легион обрек на гибель звезду Веридии. Воин Библиариума, чьи силы сковывал Никейский эдикт, Рубио вновь поднял психическое оружие против магистра войны. Его до сих пор беспокоило расставание с кобальтово-синим цветом, и Локен в точности знал, что он чувствует — пусть и по совершенно иным причинам.
Черты его лица были полной противоположностью Варрену. Их изваяли, а Пожирателю Миров придали форму ударами, они были безупречны, а Варрена создавали шрамы. Его взгляд отягощали сожаление и утрата, однако нарождающиеся братские узы с прочими Странствующими Рыцарями пробуждали в нем доселе отсутствовавшее чувство причастности.
— Где остальные? — спросил Рубио, приветственно вскинув руку.
— А ты не знаешь? — поинтересовался Каин. — Ты разве не должен быть телепатом?
— Мои силы — не салонные таланты, Тубал, — отозвался Рубио, — мне нелегко их использовать.
Все двинулись в одном направлении, когда Локен произнес:
— Войтек уже на платформе. Он сказал, что защитное поле нуждается в калибровке.
— А что Вполуха? — спросил Варрен.
— Йактон…
— Не на Терре, — закончил Рубио.
Варрен остановился, когда они дошли до укрепленного входа в прорезанный в горе туннель, ведущий к недавно построенным платформам позади виллы.
— Ты только что говорил, что не пользуешься своими силами без нужды, — заметил Каин, открывая бронированный вход и давая тяжелой двери со скрежетом встать на место.
— Чтобы знать, когда Йактон Круз поблизости, не требуются психические силы, — ответил Рубио. — Его личность намного перевешивает унизительное прозвище.
С разрешения Круза Локен неохотно объяснил товарищам-рыцарям старую кличку «Вполуха». Воин, чьи слова оставляло без внимания подавляющее большинство Лунных Волков, оказался одним из хранителей духа легиона. Дни пренебрежения для Круза закончились, однако имя пристало и осталось навсегда.
— И где же он тогда? — не успокаивался Варрен.
— У него тяжкое бремя в другом месте, — сказал Рубио. — Оно вызывает у него печаль и стыд, однако он не уклонится от него.
— Как и прочие из нас, — проворчал Варрен.
Никто больше ничего не сказал, и они вошли внутрь горы, двигаясь по длинному змеящемуся туннелю, проложенному при помощи промышленных мелт. С гладкого, как стекло потолка слабо покачиваясь, свисали обрешеченные светящиеся сферы.
Пройдя два километра, собеседники вышли в шахту, круто врезанную в подножие горы — шириной в сто метров и втрое большей высоты. Посреди пустого пространства располагалась одна посадочная платформа, размеров которой бы хватило для приема «Грозовой птицы», но не более того.
Возле открытого блока машинных стоек на коленях стоял воин в такой же полированной металлической броне, какая была и на всех остальных. Две многосуставные конечности по бокам от него трудились, сортируя на длинной масляной тряпке инструменты и сборочные соединения. Еще две механических руки перегибались через плечи, приводя в порядок гнезда кабелей и подготавливая разъемы к переподключению.
— Ты еще не закончил? — спроси Каин. — У тебя было полно времени для всех нужных настроек, а госпожу Рассуа ожидают с минуты на минуту.
Арес Войтек не поднял глаз и не соизволил ответить, уже научившись не поддаваться на поддразнивание Каина. Он продолжил работу, теперь погрузив все четыре конечности в чрево машины. Руки жужжали, двигаясь с механической точностью. Каждую из них направлял блок мыслеимпульсов, закрепленный сзади на шее Войтека.
— Вот, — произнес Войтек. — Теперь это место не нашел бы даже Севериан.
Локен посмотрел вверх, на колышущееся от энергии мерцающее защитное поле, перекрывающее светлый клин у них над головами. Он не заметил в его внешнем виде никаких изменений, однако предположил, что Железнорукий улучшил работу в тех аспектах, для регистрации которых у него не было оборудования. Принцип действия поля состоял в маскировке местонахождения платформы посредством комбинации преломляющих полей и геомагнитных скремблеров. На практике вход на посадочную площадку был невидим.
Войтек встал, и серворуки с лязгом складывающегося металла улеглись у него на спине и поверх диафрагмы. Левая рука Войтека ниже локтя представляла собой устрашающую аугметику, блестевшую серебром и сохранявшую глянец благодаря полировке, чистота которой уже вышла за рамки маниакальной.
— Если оно настолько хорошо, сможет ли его найти Рассуа? — спросил Варрен.
— Она уже нашла, — проворчал Войтек голосом, который проходил искусственную обработку и скрежетал сквозь непрерывное клокотание механических шумов.
— Тогда подождем ее, — сказал Локен.
Пятеро воинов поднялись по винтовой лестнице на возвышение платформы, а защитное поле зарябило от прошедшего сквозь него воздушного корабля. Штурмовой транспорт «Валькирия» снижался на трепещущих конусах реактивного пламени, оглушающего в тесной шахте. Воздух разогрелся и насытился металлом, когда машина развернулась на девяносто градусов вокруг своей оси, чтобы корма оказалась напротив посадочных рамп.
— Ты собрал всех? — поинтересовался Варрен.
— Всех четверых, — подтвердил Локен.
— Есть вести, куда мы направляемся? — спросил Рубио.
— Шестая луна Сатурна, — произнес Локен. — Подобрать Йактона Круза.
— А после Титана? — вмешался Арес Войтек. — К магистру войны?
— Узнаем, когда соберемся, — сказал Локен, и в это время рев двигателей «Валькирии» ослаб, а штурмовая рампа опустилась.
Из десантного отсека вышли четверо — все в полированном серебристом облачении Странствующих Рыцарей, экипированные разнообразным оружием. Локен знал о них из информационных файлов, однако даже без этих данных опознать четырех воинов было бы проще некуда.
Брор Тюрфингр. Высокий, худощавый. Со впалыми щеками и гривой белоснежных волос. С размашистой походкой. Космический Волк.
Рама Караян. Держится в тени. Голова выбрита. Цвет лица желтоватый. Глаза темные. Без сомнения — сын Коракса.
Бритоголовый воин с раздвоенной и заостренной при помощи воска бородой. Им мог быть только Алтай Ногай, апотекарий Белых Шрамов.
И, наконец, Каллион Завен. Аристократ, горделивый до надменности. Он окинул взглядом ожидающих воинов, словно оценивая, достойны ли они. Истинный воитель. Из Детей Императора.
Локен услышал, как из решетки вокса Ареса Войтека вырвался шум помех, и ему не потребовалась аугметика Механикум, чтобы понять: при виде воина из легиона, убившего его примарха, того до костей пробрала злоба.
Четверо новоприбывших остановились у основания рампы, и обе группы мгновение оценивали друг друга. Локен сделал шаг вперед, однако первым заговорил Тюрфингр.
— Это ты — Локен? — спросил он.
— Я.
Космический Волк протянул руку, и Локен по-старому сжал ладонью его запястье. Тюрфингр вскинул вторую руку и сжал ею загривок Локена, словно собираясь зубами вырвать ему глотку.
— Брор Тюрфингр, — произнес он. — Ты позвал седого волка, чтобы свалить волка беглого. Это лучшее решение в твоей жизни, но если я сочту, что твои корни слабы, то лично убью тебя.

Глава 6
ДЕВЯТЬ ДЕСЯТЫХ ЗНАНИЯ. «ТАРНХЕЛЬМ». СУПРУГА-ПОКЛОННИЦА

Хотя его первоначальные цели подверглись извращению, так называемый «Безмолвный орден» Сынов Хоруса по-прежнему собирался в тайне. Когда-то в спальных залах помещались тысячи членов палубной команды, но при нормальном положении дел здесь обитало лишь эхо.
До Исствана, в то время, которое больше не имело значения для легиона, ложа встречалась не чаще, чем того требовали потребности кампании. Примарх позволял ее, даже поощрял, однако она всегда служила военным нуждам. Теперь же она собиралась регулярно, по мере того как Сыны Хоруса познавали новые тайные искусства.
В длинном сводчатом зале собрались около тысячи воинов — армия в броне цвета морской волны, с поперечными гребнями на шлемах и в багряных мантиях. Со сводов спальни свисали почерневшие от войн знамена, а на длинные пики по всей длине помещения были насажены окровавленные трофеи. Над широкими чашами с прометием вздымались химический дым и рыжее пламя. Медленная дробь ударов кулаков по бедрам эхом отдавалась от стен из камня и стали.
Чувство предвкушения было физически ощутимо. Сергар Таргост также его испытывал, однако заставлял себя размеренно шагать и царственно держаться. Как и все легионеры, капитан Седьмой роты был широкоплеч и могуч; в нем присутствовала массивность, из-за которой спарринг-партнеры замирали, вытянув его имя в тренировочной клетке. У него было грубое лицо неистинного сына, а поверх старого шрама, рассекавшего лоб надвое, пролегал еще один — от более чудовищной раны.
Во время гибели Исствана V его ударил терминатор Железных Рук, и травма едва не прикончила Таргоста на месте. Облегающий шлем не дал мозговой жидкости просочиться сквозь раздробленные остатки черепа. Апотекарии сшили осколки кости под кожей, закрепив наиболее крупные фрагменты на поверхности лица при помощи десятков эластичных фиксаторов.
Лев Гошен помог Таргосту приделать к выступающим концам фиксаторов черные когти, выдранные с чешуйчатой шкуры мертвого Саламандра, от чего лицо его стало шипастым и обрело черты безумца. Он больше не мог носить боевой шлем, однако Таргост счел это приемлемой компенсацией.
Таргост двигался среди Сынов Хоруса, периодически останавливаясь понаблюдать за их работой. Иногда он давал наставления касательно точного угла наклона клинка, правильного синтаксиса колхидских грамматических форм или же необходимого произношения ритуальных мантр.
Воздух пел от силы, будто прямо за порогом восприятия существовала некая тайная симфония, которой вскоре суждено прорваться в явь. Таргост улыбнулся. Всего несколько кратких лет назад он бы высмеял нелепую поэтичность подобной мысли.
И все же в ней присутствовала истина.
Этой ночью прикосновение Изначальной истины преобразит ложу из братства дилетантов в орден избранных.
Об этом знали все присутствующие, в особенности — Малогарст.
Облаченный в белоснежную ризу, надетую поверх боевого доспеха, советник магистра войны вошел в зал через один из вертикальных транзитных столбов. Малогарст отвесил почтительный поклон. В Безмолвном Ордене не существовало системы званий, за исключением магистра ложи, и эту власть должен был уважать даже советник примарха.
— Советник, — произнес Таргост, когда Малогарст подковылял к нему.
— Магистр ложи, — отозвался Малогарст, не отставая от Таргоста, несмотря на трудности при передвижении, создаваемые сросшейся массой костей и хрящей в нижней части его позвоночника, которая упорно не исцелялась.
Он помогал себе при ходьбе эбеновой тростью с янтарным набалдашником. Однако Таргост подозревал, что раны советника были не столь изнуряющими, как тот изображал.
— Сомневаюсь, что на борту «Духа мщения» есть более заброшенное место, — с ухмылкой сказал Малогарст. — Разумеется, ты же понимаешь, что ложе больше нет нужды таиться в тени.
Таргост кивнул.
— Знаю, но — старые привычки, понимаешь?
— Абсолютно, — согласился Малогарст. — Традиции необходимо поддерживать. И сейчас даже в большей степени, чем раньше.
Малогарст заработал кличку «Кривой» за свой разум, который плел лабиринт интриг вокруг магистра войны, однако старое прозвище приобрело буквальный смысл во время первых выстрелов в войне против Терры.
Против другой  Терры, где заблудший глупец, считавший себя Императором, пошел против Сынов Хоруса.
Нет, напомнил себе Таргост, тогда легион еще был Лунными Волками, название не отражало гордыню ведущего их воителя. Малогарст вылечился и, несмотря на безвкусность старого прозвища, пожелал сохранить его.
Они шли сквозь толпу. Новость о прибытии Малогарста распространялась, и воины расступались перед ними, открыв цель пути.
На приподнятом плинте, покрытом выписанными мелом геометрическими символами, стояли две строительные балки, сваренные в форме буквы «X». К кресту был прикован лишенный доспеха легионер, голову которого удерживал на месте пересекавший его лоб массивный железный зажим.
Это был Гер Геррадон, он служил в штурмовом отделении Титона, но на Двелле его легкие были пробиты двумя чогорийскими тальварами. К тому моменту, как до него добрались апотекарии, лишенный кислорода мозг уже подвергся необратимым повреждениям. От прежнего человека ничего не осталось, кроме пускающего слюни тела, не способного принести легиону никакой пользы.
До настоящего момента.
Шестнадцать членов ложи в надетых капюшонах стояли вокруг Геррадона, удерживая плачущих пленников, захваченных при штурме Тижуна. В основном — знать, часть — уроженцы Двелла, часть — приезжие имперцы. Мужчины и женщины, отдавшие себя на милость Сынов Хоруса лишь для того, чтобы обнаружить, что у тех ее нет. В любой традиционной войне они бы стали предметом торгов, средством переговоров, однако здесь они в целом представляли собой нечто более важное. Одни всхлипывали и унижались, умоляя или пытаясь заключить сделку, иные предлагали свою верность или же куда более ценные вещи.
Когда Малогарст и Таргост ступили на плинт, на зал опустилась благоговейная тишина. Малогарст изобразил, что шаг дался ему с большим трудом, и Таргост покачал головой при виде спектакля советника.
— Давай закончим с этим, — сказал Таргост, протягивая руку.
Малогарст покачал головой.
— Магистр ложи, с этим нельзя торопиться, — произнес он. — Я знаю, ты всегда действуешь согласно принципам. Здесь ритуал — это всё. Необходимо соблюдать надлежащий порядок, произносить правильные слова и совершать подношения точно в нужное время.
— Просто дай мне нож, — ответил Таргост. — Произноси слова и скажи мне, когда вскрыть им глотки.
Узники завопили — их пленители усилили хватку.
Малогарст вынул из-под своего облачения длинный кинжал с кривым клинком, сработанным из темного камня. Поверхность была выщербленной и грубой, как у чего-то извлеченного из земли мотыгой дикарей, но Таргост знал, что лезвие отточено так остро, как не в силах сделать ни один оружейник.
— Это… — начал было он.
— Один из клинков, созданных Эребом? — спросил Малогарст. — Нет, разумеется, не из них, однако похож.
Таргост подкинул нож, оценив его вес, и сжал пальцы на обернутой в кожу рукояти. Кинжал лежал в руке естественно. Он создан для него.
— Мне он нравится, — произнес он и повернулся к Геру Геррадону.
Как и он сам, Геррадон не входил в число истинных сынов, черты его лица имели изможденную остроту после детства на Хтонии, которую не смог бы исправить никакой объем генетических улучшений.
— Верный член ложи и свирепый убийца, — сказал Таргост. — Человек, рожденный для штурма. Утрата его воинской силы — удар для легиона.
— Если то, что я знаю — правда, то Гер еще будет сражаться бок о бок с братьями, имея внутри новую душу.
— То, что Семнадцатый легион называет демоном?
— Старинное слово. Оно ничем не хуже прочих, — согласился Малогарст. — Сыны Лоргара называют своих носителей двух огней Гал Ворбак. Наши же станут луперками, Братьями Волка.
Глаза Геррадона были открыты, но незрячи. Его губы разошлись, словно он пытался заговорить, и на грудь потекла слюна.
— Нет ничего от того, кого мы знали, — произнес Малогарст. — Это его возродит.
— Тогда давай закончим с этим, — бросил Таргост.
Малогарст встал перед Геррадоном, положив татуированную руку на его покрытую шрамами грудь. Таргост не помнил, чтобы у Кривого были татуировки, однако распознал их происхождение. Те книги, которые ему показывал Эреб — древние тексты, якобы принесенные на Колхиду со Старой Земли — были полны строфами артес,  выполненными точно таким же руническим письмом.
— Держи нож наготове, Сергар, — сказал Малогарст.
— Не тревожься на этот счет, — заверил его Таргост.
Малогарст кивнул и заговорил, но Таргост никогда не слыхал такого языка. Чем больше говорил советник, тем меньше Таргост верил, что это вообще язык в любом доступном ему понимании.
Он видел, как губы Малогарста шевелятся, однако их движения не соответствовали издаваемым звукам. Звук напоминал смесь скрежета ржавого металла по камню, предсмертного хрипа и песни без мотива.
Таргост закашлялся, отхаркнув сгусток слизи. Он почувствовал вкус крови и сплюнул на пол. Моргнув, чтобы отогнать секундное головокружение, он крепче сжал каменный кинжал, желчь из желудка стала подниматься по пищеводу. Глаза Таргоста расширились, когда с клинка начал струиться тлетворный черный дым. Миазмы льнули к лезвию, и Таргост ощутил вес убийств, совершенных за долгую жизнь кинжала. Температура стремительно падала, и от каждого выдоха оставался длинный видимый шлейф.
— Пора, — произнес Малогарст, и шестнадцать воинов в капюшонах запрокинули пленникам головы, чтобы обнажить шеи.
Таргост шагнул к ближайшему, юноше с красивым лицом и расширенными перепуганными глазами.
— Прошу, я только…
Таргост не дал человеку закончить и погрузил кинжал с дымным лезвием глубоко в его горло. Из причудливой раны ударил фонтан крови. Воин в капюшоне толкнул умирающего вперед, и Таргост двинулся дальше, вскрывая одно горло за другим, оставляя без внимания ужас и последние слова жертв.
Когда умер последний, кровь заплескалась вокруг сапог Таргоста и перелилась через край плинта. Меловые символы начали жадно пить, и Таргост почувствовал, что его кисть задрожала.
— Мал… — произнес он, когда его рука поднесла клинок к его же собственному горлу.
Малогарст не ответил. Его губы все еще извивались, противореча не-звукам, которые он издавал. Таргост повернул голову, но мир вокруг превратился в застывшую картину.
— Малогарст! — повторил Таргост.
— Он не в силах тебе помочь, — произнес Гер Геррадон.
Таргост взглянул в лицо, озаренное злобой и извращенным удовольствием от страданий. Черты Геррадона более не были обмякшими из-за смерти мозга, они растянулись в ухмыляющейся гримасе. Глаза были белыми как молоко и пустыми словно нераскрашенные глаза куклы. Что бы их ритуал ни вытянул из варпа, это был не Гер Геррадон, а нечто неизмеримо древнее, свежерожденное и окровавленное.
— Шестнадцать? Это лучшее, на что вы способны? — произнесло оно. — Шестнадцать жалких душ?
— Это священное число, — прошипел Таргост, силясь не дать клинку достать до шеи. Несмотря на леденящий холод, по его лицу бежали ручейки пота.
— Для кого?
— Для нас, для легиона… — прохрипел Таргост. — Мы — Шестнадцатый легион, дважды Октет.
— Ааа, понятно, — отозвалась тварь варпа. — Священное для вас и бессмысленное для нерожденных. После всех уроков Эреба вы всё еще умудряетесь понимать неверно.
Злость задела Таргоста за живое, и неотвратимое продвижение клинка к пульсирующей артерии на шее замедлилось.
— Неверно? Мы же призвали тебя, так ведь?
Тварь, облеченная плотью Геррадона, рассмеялась.
— Вы меня не призывали, я вернулся по собственному желанию. У меня так много всего, чему можно вас научить.
— Вернулся?  — выговорил Таргост. — Кто ты?
— Больно слышать, что ты меня не узнаешь, Сергар.
Дымящиеся кромки покрытого кровью клинка коснулись шеи Таргоста. Кожа разошлась под острием. Нож погрузился глубже в шею, и толчками потекла кровь.
— Кто я такой? — прохрипел демон. — Я Тормагеддон.

Рассуа везла следопытов из Старой Гималазии на Ультиму Туле, самое дальнее сооружение из тех, что находились на орбите Терры. Если не считать еще незавершенный Пламенный Риф, Ультима Туле была самым последним дополнением к обитаемым платформам, степенно кружившимся вокруг родной скалы человечества. Она была меньше, чем суперконтинент Лемурия, менее производительна, чем промышленная энергостанция Родиния, и лишена величественной архитектуры Антиллии, Ваальбары и Каньякумари.
Ее построили шестьдесят два года назад рабочие, впоследствии переведенные в дальние сектора Империума. Старшие братья затмевали ее по размерам и мощности, так что ее внесли в орбитальный реестр Терры не более чем сноской.
За время своего существования Ультима Туле была тихо позабыта большей частью обитателей Терры. У большинства орбитальных архитекторов подобная участь своего детища вызвала бы скорбь, однако незаметность изначально была целью Ультима Туле.
Она состояла из двух матово-черных цилиндров длиной по пятьсот метров и диаметром в двести, которые соединял между собой центральный сферический узел. Сооружение не пронизывали бронированные окна, и о его существовании не предупреждало мигание противоаварийных фонарей. Любому звездоплавателю, которому бы повезло краем глаза заметить Ультиму Туле, было бы простительно принять ее за мертвый орбитальный мусор.
Внешний вид был намеренно обманчив. Ультима Туле представляла собой одно из самых сложных сооружений, вращающихся вокруг Терры, и ее бесчисленные комплексы ауспиков тихо отслеживали космическое сообщение по всей системе.
На темной стороне открылся посадочный ангар, который оставался видимым ровно столько, сколько требовалось для приема пригодной для полетов в пустоте «Валькирии». За штурмовым транспортом закрылись защищенные от ауспиков противовзрывные двери, и Ультима Туле продолжила свой путь вокруг планеты внизу, словно ее никогда и не было.
Незаметная и забытая.
В точности как постановил Малкадор, отдавая приказ об ее постройке.

В Хранилище было прохладно, в воздухе поддерживалась постоянная температура и влажность. Более хрупкие артефакты, содержащиеся здесь, были герметично заключены в стазисное поле, и Малкадор ощущал резкий привкус выделений от потайных генераторов.
При его приближении хрустальные витрины освещались, но он обращал на их содержимое мало внимания. Книга, некогда ввергнувшая мир в войну, наброски полимата из Фиренции, которые Император счел (как оказалось, мудро) слишком опасными, чтобы показывать Пертурабо, полуоформленное изваяние воплощенной красоты.
Малкадор лгал, говоря юному Халиду Хасану, что эти грубо обтесанные стены — все, что осталось от Крепости Сигиллита, однако некоторые истины достаточно неуютны и без того, чтобы обременять ими еще и других.
Помещение было меньше, чем те, что его окружали, и Малкадору потребовалось всего мгновение, чтобы добраться до стелы из Гиптии. Она покоилась в укрепленной деревянной колыбели, изначальный черный глянец не потускнел за тысячи лет. Как и в случае со многими из хранимых здесь объектов, за возвращение этого фрагмента духа человечества было заплачено жизнями.
Малкадор закрыл глаза и приложил кончики пальцев к холодной поверхности камня. Гранодиорит, вулканическая порода, идентичная граниту. Стойкая к износу, хотя и не несокрушимая.
Учитывая, что она раскрыла в минувшие эпохи, была некая приятная симметричность в том, что она позволяла ему делать теперь. Дыхание Малкадора замедлилось, и уже охлажденный воздух стал еще холоднее.
— Мой повелитель, — произнес он.
Ответом Малкадору была лишь тишина, и у него появились опасения, что бойня, бушующая под дворцом, слишком жестока и всепоглощающа, чтобы отвечать. Термин «под»  не был строго корректен, однако представлялся единственным подходящим предлогом.
«Малкадор».  
Голос Императора эхом разнесся в его разуме — громовой и подавляющий, но при этом знакомый и братский. Даже на столь неизмеримом расстоянии Малкадор ощущал его мощь. И усилия, которые требовались для установки связи.
— Как идет сражение?
«Каждый день льется наша кровь, а демоны становятся все сильнее. У меня мало времени, друг мой. Война зовет».  
— Леман Русс на Терре, — сказал Малкадор.
«Знаю. Даже здесь я чувствую присутствие Волчьего Короля».  
— Он принес вести о Льве. Сообщают, что двадцать тысяч Темных Ангелов направляются в Ультрамар.
«Почему он не спешит на Терру?»  
От напряжения, необходимого для поддержания связи, по спине Малкадора заструились ручейки пота.
— Ходят… тревожные слухи о том, что происходит во владениях Жиллимана.
«Я не могу увидеть Пятьсот миров. Почему?»  
— Мы называем это Гибельным штормом. Мы с Немо полагаем, что резня на Калте была частью организованной последовательности событий, предшествовавших зарождению катастрофического и непроницаемого варп-шторма.
«И что, по твоему мнению, делает Робаут?»  
— Это же Жиллиман, что он, по-вашему, делает? Он строит империю.
«И Лев направляется остановить его?»  
— Так говорит Волчий Король, мой господин. Похоже, что в конечном итоге воины Льва на нашей стороне.
«А ты сомневался в них? В Первом? Даже после всего, чего они достигли, пока прочие еще не взялись за мечи?»  
— Сомневался, — признался Малкадор. — После того как тайные посланцы Рогала вернулись с их родного мира с пустыми руками, мы опасались худшего. Однако Ангелы Калибана пришли на помощь Волкам, когда Альфарий угрожал уничтожить их.
«Альфарий… сын мой, какие шансы ты оставил моей мечте? Ах, даже   когда война напирает со всех сторон, мои сыновья все еще пытаются добиться преимущества. Они похожи на феодальных владык старины, которые чуют в огне невзгод возможность собственной выгоды».
В мыслях Малкадора появилась боль сожаления.
— Русс все еще планирует сразиться с Хорусом лицом к лицу, — произнес Сигиллит. — Он посылает моих Рыцарей направить его клинок, и никаким моим словам не сбить его с пути.
«Ты думаешь, что ему не следует сражаться с Хорусом?»  
— Русс — ваш палач, — тактично сказал Малкадор. — И в эти дни его топор опускается с излишней охотой. Это уже почувствовал Магнус, теперь почувствует и Хорус.
«Два мятежных ангела. Топор опускается на тех, кто его заслуживает».  
— Но что бывает, когда Русс сам решает, кто верен, а кто заслуживает казни?
«У Русса преданное сердце. Я знаю, что он один из немногих, кто никогда не падет».  
— Вы подозреваете, что другие могут оказаться вероломными?
«К моему бесконечному сожалению, да».  
— Кто?
Очередная долгая пауза заставила Малкадора опасаться, что его вопрос останется без ответа, однако Император, наконец, отозвался.
«Хан считает добродетелью быть непостижимым, загадкой, на которую ни у кого нет ответа. Некоторые в его легионе уже приветствовали измену, и так же еще могут поступить другие».  
— Чего вы от меня хотите, мой повелитель?
«Продолжай следить за ним, Малкадор. Наблюдай за Ханом тщательнее, чем за всеми остальными».  
— Мне никогда в жизни так не хотелось на чем-нибудь полетать, — сказала Рассуа.
Глядя на обтекаемый клиновидный корабль с выступающим носом аэродина, Локен не мог с ней не согласиться.

— Мне сказали, что он называется «Тарнхельм», — произнес он.
— Называйте как хотите, но если через час я на нем не полечу, будет кровь, — произнесла Рассуа.
Локен ухмыльнулся ее нетерпению. Ему в принципе не нравились летающие машины, однако даже он признавал за «Тарнхельмом» определенную красоту.
Возможно, дело было в том, что тот выглядел совершенно иначе, чем все прочие воздушные корабли из арсенала Легионес Астартес. Боевые машины легионов создавались брутальными как в плане воздействия, так и в плане внешнего вида. Их форма соответствовала назначению, которое состояло в максимально быстром и эффективном уничтожении. Зализанные очертания «Тарнхельма» указывали на иное предназначение.
В центре его основной части располагался центральный отсек для экипажа с луковицеобразными гондолами двигателей сзади; он сужался к носу, придавая кораблю дельтовидную форму. На машине не было никаких флагов или маячков, и ничто не указывало на ее вид и принадлежность.
— Что это такое? — спросил Варрен. — Это не атакующий корабль и не пушечный катер; слишком мало вооружения. И недостаточно брони для десантного транспорта. Его выпотрошит одно хорошее попадание. Не понимаю, что это.
— Это корабль, созданный для незаметного передвижения среди звезд, — произнес Рама Караян.
Все взоры вмиг обратились к нему, поскольку это была самая длинная фраза из когда-либо от него услышанных.
— С какой стати может появиться такое желание? — поинтересовался Каллион Завен, на лице которого было то же озадаченное выражение, что и у Варена. — Суть легионов в том, что их видно.
— Не всегда, — сказал Алтай Ногай. — Хан называет умным бойцом не того, кто побеждает, а того, кто умеет побеждать легко, еще до того, как враг узнает о его присутствии.
Казалось, Завена это не убедило.
— Шок и благоговение насаждать в массах труднее, когда этого никто не ожидает.
— Учти, у него есть зубы, — заметил Арес Войтек, и его серворуки развернулись, указав на едва заметные края скрытых корзин орудий и ракетных контейнеров. — Но, как и говорит Мейсер, это не атакующий корабль.
— Это драугръюка,  — произнес Брор Тюрфингр.
Заметив, что товарищи-следопыты недоуменно переглядываются, Брор покачал головой.
— Вы что, не понимаете ювик? 
— Ювик? — переспросил Рубио.
— Домашний жаргон Фенриса, — сказал Тубал Каин, — ободранный, упрощенный язык. В нем нет никакого изящества, он напористый и прямолинейный, как воины, что на нем говорят.
— Осторожнее, Тубал, — предостерег Брор, расправляя плечи. — На такое и обидеться можно.
Похоже, это сбило Каина с толку.
— Не понимаю, почему. Я не сказал ни слова неправды. Я встречал достаточно Космических Волков, чтобы знать об этом.
Локен ожидал злости, однако Брор рассмеялся.
— Космических Волков? Ха, я и забыл, что вы так по-идиотски называете Свору. Я бы оторвал тебе руки, если бы не думал, что ты совершенно серьезен. Держись рядом со мной, и я тебе покажу, насколько изящным может быть Космический Волк. 
— Так что такое «драугръюка»? — спросил Локен.
— Корабль-призрак, — ответил Брор.

В посадочном ангаре следопытов встретила рабыня в сером одеянии, вокруг черепа которой были, наподобие тонзуры, уложены аугметические имплантаты, и теперь она же привела их на борт «Тарнхельма». Внутреннее пространство корабля было вычищено, в нем присутствовал минимум обстановки, необходимой для перевозки экипажа.
Астропата держали в изоляции криостазиса, а навигатора еще предстояло поместить в коническую башенку в верхней секции. По продольной оси корабля тянулась тесная спальня с альковами, служившими медицинскими отсеками, хранилищами оборудования и спальными местами. Отдельные каюты экипажа были расположены ближе к корме корабля, от общих помещений к конусообразному носу вел узкий проход.
Рассуа направилась на мостик, а остальные следопыты начали размещать свое снаряжение в хитро расставленных шкафчиках и оружейных стойках.
Странствующие Рыцари существовали недолго, и этого было недостаточно для укоренения настоящих традиций, однако они охотно приняли обычай, чтобы каждый воин сохранял один предмет из своего прежнего легиона.
Локен подумал о помятом металлическом ящике, где он хранил свои скудные пожитки: проволоку-удавку, перья и сломанный боевой клинок. Всем, кроме него, это казалось мусором, однако был один предмет, утрата которого его печалила.
Инфопланшет, что дал ему Игнаций Каркази, — тот, что принадлежал Евфратии Киилер. Вот это  было бесценное сокровище, запись тех времен, когда вселенная была осмысленна, когда название Лунных Волков было синонимом чести, благородства и братства. Оно пропало, как и все остальное, чем он когда-то владел.
Он защелкнул цепной меч в оружейной стойке шкафа, тщательно зафиксировав его. Клинок только вышел из фабричного города в Альбионе, на нем было хвастливо написано, что он гарантированно никогда не подведет.
В точности, как и на тысячах других, выкованных там.
Его болтер был таким же — заводским изделием, предназначенным для войны галактического масштаба, где возможность массово производить вооружение имела гораздо большее значение, чем какие-либо соображения индивидуальности. И наконец, он положил в шкафчик зеркальные подарки Севериана. Локен подумывал их выбросить, но какой-то фаталистический инстинкт подсказал, что они могут еще понадобиться.
Он закрыл шкаф, наблюдая, как остальные его следопыты раскладывают свое снаряжение. Тубал Каин распаковал наблюдательное приспособление, модифицированный теодолит с многочисленными возможностями ауспика, Рама Караян — винтовку с удлиненным стволом и огромным прицелом. У Ареса Войтека была его сервообвязка с полированной эмблемой в виде перчатки, а Брор Тюрфингр укладывал нечто, напоминающее кожаную перчатку-цест из переплетенных узелков, у которой были черные когти, подобные клинкам ножей.
Рядом с Локеном появился Каллион Завен; он открыл соседний шкаф и положил в него болтер ручной работы, на накладках которого был вытравлен кислотой узор в виде крыла с когтями. В рядах Лунных Волков подобное оружие предназначалось для офицеров, однако смертные поля Убийцы продемонстрировали Локену, что у многих воинов III легиона чрезвычайно изукрашенное вооружение.
Завен заметил внимание Локена.
— Знаю, убожество, — сказал он. — В подметки не годится моему первому болтеру.
— Это не твой сувенир?
— О Трон, нет! — ответил Завен, расстегнув свою сработанную вручную кожаную перевязь с мечом и протягивая ее между ними. — Вот мой сувенир.
Рукоять меча была плотно обмотана золотой проволокой, а на тыльнике располагался черный как смоль коготь. Крестовина представляла собой распростертые орлиные крылья, между которыми с обеих сторон были вставлены мерцающие аметисты.
— Вытащи его, — произнес Завен.
Локен повиновался, и его восхищение оружием десятикратно умножилось. Меч имел вес, но был невероятно легким. Рукоятка и отделка были исполнены рукой человека, но сам клинок никогда не знал молота кузнеца. Изогнутый, словно чогорийская сабля, молочно-белый, с переходом в желчную желтизну возле лезвия, он явно имел органическое происхождение.
— Это рубящий коготь туманного призрака, — произнес Завен. — Я отрезал его у одного из их касты воинов на Юпитере после того, как он всадил его мне в сердце. К тому моменту, как я вышел из апотекариона, мой легион уже ушел вперед, и я на какое-то время оказался в Воинстве Крестоносцев. Прискорбно, зато у меня было время переделать рубящий коготь в дуэльный клинок. Попробуй его.
— В другой раз, — сказал Локен.
— Разумеется, — не обидевшись, отозвался Завен, забирая меч у Локена и ухмыляясь. — Слышал, как ты уложил этого гнусного мелкого ублюдка Люция. Жаль, я этого не видел.
— Все быстро кончилось, — произнес Локен. — Там не на что было смотреть.
Завен рассмеялся, и Локен заметил в его взгляде блеск — восхищенный или оценивающий.
— Не сомневаюсь. Ты должен как-нибудь мне об этом рассказать. Или, может, померяемся клинками во время путешествия?
Локен покачал головой.
— Тебе не кажется, что перед нами достаточно противников, чтобы не искать их в собственных рядах?
Завен вскинул руки, и Локен тут же раскаялся в сказанном.
— Как пожелаешь, — произнес Завен, и его взгляд метнулся на шкафчик Локена. — А что ты сохранил?
— Ничего, — ответил Локен, моргнув, чтобы отогнать остаточный образ тени в капюшоне в задней части отсека. Его сердце забилось быстрее, и на лбу проступили бусинки пота.
— Брось, все что-то сохраняют, — ухмыльнулся Завен, не замечая недовольства Локена. — У Рубио есть его маленький гладий, у Варрена — топор лесоруба, Круз хранит побитый старый болтер. А у Каина… какой-то грязный инженерный инструмент. Расскажи, что ты сохранил?
Локен захлопнул шкаф.
— Ничего, — произнес он. — Я всего лишился на Исстване Три.

Если не считать того раза, когда он лишал невинности жену единокровного брата, Рэвен всегда ненавидел башню Альбарда. Она располагалась в самом сердце Луперкалии и представляла собой мрачное сооружение из черного камня и листов меди. Город пребывал в трауре, на каждом окне висели черные флаги и знамена со сплетающимися орлом и нагой. Возможно, покойный отец Рэвена и был ублюдком, но, по крайней мере, таким ублюдком, который заслужил уважение своего народа.
Рэвен медленно поднимался по лестнице, никуда не торопясь и смакуя кульминацию своих устремлений. За ним следовали Ликс и его мать, которым так же не терпелось окончательно реализовать этот великий момент.
В башне было темно. Сакристанцы, приставленные заботиться об Альбарде, утверждали, что его глаза в состоянии выносить лишь самое тусклое освещение. Соглядатаи Рэвена докладывали ему, что Альбард никогда не отваживался покидать верхние покои башни, его держало безумие с нечастыми проблесками угасающего рассудка.
— Надеюсь, он в здравом уме, — произнесла Ликс. — Если он погружен в безумие, не будет никакой потехи.
Казалось, слова сестры-жены вышли прямо из мыслей Рэвена, как это часто и бывало.
— Тогда тебе лучше настроиться на разочарование, — сказал Рэвен. — Наш брат редко и имя-то свое вспоминает.
— Он будет в здравом уме, — произнесла мать, со скрипом и механической неуклюжестью поднимаясь по ступеням.
— Почему ты так в этом уверена? — спросил Рэвен.
— Потому что я это видела, — отозвалась она, и Рэвен счел за лучшее не сомневаться в ее словах. Весь Молех хорошо знал, что консорты-поклонницы посвящены во многие тайны, но лишь Рыцарям Луперкалии было известно, что представительницы дома Девайнов в силах видеть события, которым лишь предстоит произойти.
Супруги-поклонницы Девайнов сохраняли эту способность на протяжении тысячелетий, не давая разбавлять гены своего дома кровью низших родов. Рэвена удивило, что Ликс не видела того же, что и ее мать, однако он не разбирался в этих тонкостях.
Кебелле Девайн, его матери и супруге-поклоннице дракайне его отца, было уже по меньшей мере сто лет. Ее муж отвергал косметические омолаживающие процедуры, считая их проявлением тщеславия, однако Кебелла с удовольствием их применяла. Ее кожа была прижата к черепу, словно натянутый пластик, и хирургически скреплена с причудливым головным убором, похожим на орудие кошмарных пыток для черепа.
За Кебеллой следовала пара сгорбленных сервигоров биологис, связанных с ней множеством шипящих шлангов и питательных трубок. Оба были лишены зрения при помощи яда и оснащены множеством имплантированных контрольных устройств, а также булькающих и посвистывающих цилиндров с питающими гелями, составами против старения и восстанавливающими культурами клеток, изъятых у выращенных в баках новорожденных.
Чтобы снять с хрупких костей Кебеллы излишнюю нагрузку, с ее скелетом было хирургически соединено затейливое приспособление с суспензионными полями, экзокаркасом и волоконными мышечными пучками.
— Лучше бы тебе оказаться правой, — бросила Ликс, разглаживая свое платье с бронзовыми пластинами и поправляя прическу. — В этом не будет смысла, если он не более чем зверь или овощ.
Когда-то Ликс была замужем за Альбардом, однако нарушила свои клятвы, не успел он еще надеть на нее обручальное кольцо. Хотя связь Рэвена и Ликс устроила их мать, Кебелла питала к дочери безграничное презрение, которое Рэвен мог объяснить только завистью к ее очевидной молодости.
— Это не будет бессмысленно, — произнес он, заткнув обеим рот прежде, чем они успели вступить в очередную перебранку. — Прошло столько времени, и мне хочется увидеть выражение его глаз, когда я скажу, что убил его отца.
Болезненное лицо матери исказило выражение, которое, по его предположению, означало улыбку, однако было сложно сказать наверняка.
— Твоего отца тоже, да и моего, — заметила Ликс.
Рэвен покинул утробу матери на считаные минуты раньше Ликс, но порой казалось, что это были десятки лет. Сегодня был как раз такой день.
— Я в курсе, — сказал он, остановившись перед верхней площадкой башни. — Я хочу, чтобы с одной стороны он видел женщину, которая заняла место его матери, а с другой свою бывшую жену. Хочу, чтобы он знал, что все, принадлежавшее и полагавшееся ему, теперь мое.
Ликс взяла его под руку, и его настроение улучшилось. Еще с того времени, когда они были грудными детьми, она понимала его состояние и желания лучше, чем он сам. Для любящего ее народа она сохраняла красоту и форму благодаря гимнастике и искусным омолаживающим процедурам.
Рэвену было известно больше.
Многие из долгих отлучек его жены в тайные долины Луперкалии проходили в кошмарных хирургических процедурах, которые проводил Шаргали-Ши и его ковен андрогинных культистов Змеи. Рэвен был свидетелем одной из этих операций, ужасного смешения хирургии, алхимии и плотского ритуала, и дал клятву более этого не повторять. Змеепоклонник утверждал, что управляет Врил-йа, силой Змеиных богов, которым поклонялись по всему Молеху в прежнюю эпоху. Рэвен не знал, правда это или нет, но результаты говорили сами за себя. Хотя Ликс было около шестидесяти пяти, ей легко можно было дать менее половины этого возраста.
— Змеиные луны набирают полноту, — произнесла Ликс. — Скоро Шаргали-Ши призовет Врил-йа на собрание.
Рэвен улыбнулся. Шестидневная вакханалия с пьянящими ядами и гедонистическими сплетениями в тайных храмовых пещерах была именно тем, что ему требовалось, чтобы облегчить предстоящее бремя управления планетой.
— Да, — отозвался он с ухмылкой предвкушения и перепрыгнул несколько последних ступеней.
В проходном вестибюле верхних покоев царил мрак. Двое Стражей рассвета, стоявших на часах у дверей впереди, казались лишь темными силуэтами. Несмотря на скудное освещение, Рэвен узнал обоих — солдаты из личной охраны его матери. Он задумался, не делили ли они с ней ложе, и по тому, как они заметно отводили глаза, счел, что это более чем вероятно.
Когда Рэвен приблизился, они отступили в сторону. Один отворил перед ним дверь, второй низко поклонился. Рэвен важно прошествовал между ними и двинулся по богато убранным передним, медицинским нишам и наблюдательным камерам.
Перед входом в личные покои Альбарда их ожидали трое взволнованных сакристанцев. Все они носили красные одеяния, подражая своим хозяевам из Механикум, были утыканы бионикой и смердели потом и смазкой. Не совсем Культ Механикум, но слишком измененные, чтобы считать их людьми. Если бы они не знали наизусть, как обслуживать рыцарей, Рэвен еще много лет назад призвал бы к их уничтожению.
— Мой господин, — произнес один из сакристанцев. Рэвену казалось, что этого звали Онак.
— Он знает? — спросил Рэвен.
— Нет, мой господин, — ответил Онак. — Ваши указания были совершенно определенны.
— Хорошо, ты умелый сакристанец, и мне было бы неприятно свежевать тебя заживо.
Рэвен толкнул дверь, и все трое сакристанцев быстро отодвинулись в сторону. Вырвавшийся изнутри воздух был затхлым и душным, он смердел мочой, кишечными газами и безумием.
Возле тусклого голографического камина стоял глубокий диван с прогнувшейся скамеечкой для ног. На диване сидел человек; он выглядел достаточно старым, чтобы быть дедом Рэвена. Лишенный доступа к солнечному свету и хирургическим процедурам, омолаживавшим его единокровного брата, Альбард Девайн представлял собой жалкое существо с лысым черепом, бледное, словно новорожденный червь.
До того как разум Альбарда надломился, его тело было крепким и коренастым, но теперь он стал не более чем иссохшим живым мертвецом с сухой, как пергамент, плотью, осевшей на каркасе из перекошенных костей.
Прямо сказать, раньше Альбард обладал жестокой красотой и той холодной грубостью, которой люди ожидают от короля-воина. Этого человека уже давно не было. Из студенистых ран, в которые превратились рубцы ожогов, полученных им при достижении зрелости, на длинную бороду сочился желтоватый гной. Слипшаяся от слизи и остатков пищи борода доходила Альбарду почти до пояса, а уставившийся на огонь единственный глаз был желтым и покрыт млечными катарактами.
— Это ты, Онак? — спросил Альбард дрожащей пародией на голос. — Должно быть, огонь гаснет. Мне холодно.
«Он даже не понимает, что это голограмма»,  — подумалось Рэвену, и уверенность матери, будто единокровный брат будет в состоянии относительного просветления, показалась ему безнадежной.
— Это я, брат, — произнес Рэвен, подходя к дивану. Запах гнили усилился, и он пожалел, что не захватил флакон с корнем цебы, чтобы подносить к носу.
— Отец?
— Нет, идиот, — сказал он. — Слушай внимательно. Это я, Рэвен.
— Рэвен? — переспросил Альбард, беспокойно заерзав на диване. В ответ на его движение внизу что-то зашелестело, и Рэвен увидел толстое змеиное тело Шеши. Последняя оставшаяся нага его отца перемещалась с кожистым поскрипыванием, в клыкастой пасти мелькал раздвоенный язык. Шеше было уже более двух столетий, и ей оставались считаные годы. Она почти ослепла, ее длинное чешуйчатое тело уже начинало костенеть.
— Да, брат, — произнес Рэвен, опускаясь на колено рядом с Альбардом и неохотно кладя тому руку на колено. Ткань покрывала была жесткой и заскорузлой, но Рэвен почувствовал под ней хрупкие птичьи кости. Из-под покрывала потянулся омерзительный дымок, и Рэвен ощутил тошноту.
— Я не хочу, чтобы ты тут находился, — сказал Альбард, и Рэвен позволил себе надежду, что единокровный брат его находится в относительно здравом уме. — Я велел им тебя не впускать.
— Я знаю, но мне есть что тебе сказать.
— Я не хочу этого слышать.
— Услышишь.
— Нет.
— Отец мертв.
Альбард наконец удосужился посмотреть на него, и Рэвен увидел в глянцево-белом бесполезном глазу собственное отражение. Аугметика давно уже перестала функционировать.
— Мертв?
— Да, мертв, — подтвердил Рэвен, подаваясь вперед, несмотря на окружавшие Альбарда гнилостные миазмы. Единокровный брат моргнул своим единственным глазом и посмотрел ему через плечо, заметив, что в комнате присутствуют и другие.
— Кто еще здесь? — произнес он в испуге.
— Мать, моя  мать, — ответил Рэвен. — И Ликс. Помнишь ее?
Голова Альбарда склонилась на грудь, и Рэвен задумался, не соскользнул ли тот в какую-то вызванную химикатами дрему. Сакристанцы постоянно держали Альбарда в умеренно успокоенном состоянии, чтобы не дать растерзанным синапсам мозга вызвать резкую аневризму внутри черепа.
— Я помню шлюху, которую так звали, — сказал Альбард, и из сухой щели его рта потек ручеек пожелтевшей слюны.
Рэвен ухмыльнулся, почувствовав нарастающую ярость Ликс. За куда меньшее люди подвергались многим дням невообразимых страданий.
— Да, это она, — произнес Рэвен. За это его ожидала расплата, но он все больше и больше наслаждался наказанием сильнее, чем удовольствием.
— Ты его убил? — спросил Альбард, вперив в Рэвена взгляд своего влажного глаза. — Ты убил моего отца?
Рэвен обернулся через плечо, а Кебелла и Ликс приблизились, чтобы сильнее насладиться унижением Альбарда. Лицо матери было неподвижно, но щеки Ликс покраснели на свету голографического пламени.
— Да, убил, и воспоминание об этом все еще вызывает у меня улыбку, — сказал Рэвен. — Мне следовало так поступить давным-давно. Старый ублюдок никак не уходил, не передавал мне то, что мое по праву.
Альбард испустил хриплый вздох, такой же сухой, как ветры над степью Тазхар. Рэвену потребовалась секунда, чтобы распознать в звуке горький смешок.
— Твое по праву? Ты помнишь, с кем говоришь? Я — перворожденный дома Девайнов.
— Ах, разумеется, — произнес Рэвен, поднимаясь на ноги и вытирая руки шелковым платком, который достал из парчовой куртки. — Да, но не похоже, чтобы наш дом мог возглавлять калека, не способный даже соединиться со своим рыцарем, не так ли?
Альбард закашлялся в бороду. Сухие отрывистые спазмы извергли наружу еще больше слизи. Когда он поднял взгляд, его глаз был яснее, чем когда-либо за прошлые десятилетия.
— У меня была масса времени для размышлений за эти долгие годы, брат, — произнес Альбард, когда кашель стих. — Я знаю, что мог бы достаточно оправиться, чтобы покинуть эту башню, но вы с Ликс позаботились, чтобы этого никогда не случилось, не так ли?
— Мать помогла, — сказал Рэвен. — Так каково это, брат? Видеть, как все, что должно было быть твоим, теперь мое?
— Честно? Мне безразлично, — ответил Альбард. — Думаешь, спустя столько времени меня заботит, что со мной происходит? Ручные сакристанцы матери поддерживают меня едва живым, и я знаю, что никогда не выйду из этой башни. Скажи, брат,  с какой стати мне еще тревожиться о том, что ты делаешь?
— Значит, мы здесь закончили, — произнес Рэвен, силясь не выдать своей злобы. Он явился унизить Альбарда, но жалкий ублюдок оказался слишком опустошен, чтобы оценить боль.
Он развернулся к Кебелле и Ликс.
— Бери кровь, которая тебе нужна, но сделай это быстро.
— Быстро? — надулась Ликс.
— Быстро, — повторил Рэвен. — Лорды-генералы и легионы созвали военный совет, и мое губернаторство не начнется с того, что кто-нибудь усомнится в моей компетентности.
Ликс пожала плечами и извлекла из-под складок своего платья филетировочный нож, выполненный из клыка наги, встав над иссохшей тенью своего бывшего мужа и единокровного брата.
— Шаргали-Ши нужна кровь перворожденного, — сказал Ликс, опускаясь на одно колено и поднося клинок к шее Альбарда. — Не вся, но много.
Альбард плюнул ей в лицо.
— Может, все и пройдет быстро, — произнесла она, утираясь, — но обещаю, что будет больно.

Глава 7
БЕЗЫМЯННАЯ КРЕПОСТЬ
ВОЕННЫЙ СОВЕТ. ПОДАРОК

Локен шагнул на холодную погрузочную палубу орбитальной крепости. Зафиксированная в сотне километров над поверхностью Титана и окутанная мраком его ночной стороны, безликая станция тихо вращалась над действующим криовулканом. Рассуа, умело управляя «Тарнхельмом», подвела его к погрузочной палубе. Все ауспики предупреждали, что ее держит на прицеле смертоносная артиллерия.
От холодных после пребывания в пустоте бортов «Тарнхельма» поднимался пар, а Локен вспотел в своем доспехе. Палуба была огромна, на ней хватало места, чтобы громадные тюремные барки выгружали свой груз — людей, а стражи крепости принимали его.
У основания рампы его ожидало отделение, забитое смертными воинами в глянцево-красной броне и шлемах с серебристыми визорами, но Локен не обратил на них внимания. Куда более его интересовал широкоплечий ветеран, что стоял перед ними.
Воин был в таком же доспехе, как и Локен, а его сильно загорелое и еще сильнее изрезанное морщинами лицо было тому хорошо знакомо. Коротко подстриженные седые волосы и аккуратная борода придавали ему вид старика. Светлые глаза, повидавшие многое, казались еще старше.
— Локен, — чуть громче, чем шепотом, произнес Йактон Круз. — Рад тебя видеть, парень.
— Круз, — отозвался Локен, шагнув вперед и взяв старого воина за руку. Пожатие было крепким и жестким, словно Круз опасался его отпускать. — Что это за место?
— Место забвения, — сказал Круз.
— Тюрьма?
Круз кивнул, как будто ему не хотелось распространяться касательно мрачного предназначения безымянной крепости.
— Недоброе место, — произнес Локен, оглядывая безликие стены и невыразительно-формальное суровое убранство. — Не из тех, где легко закрепляются идеалы Империума.
— Может, и нет, — согласился Круз, — однако только юные и наивные могут верить, будто войны можно выигрывать без подобных мест. И, к моему постоянному сожалению, я не отношусь ни к тем, ни к другим.
— Никто из нас не относится, Йактон, — сказал Локен. — Но почему ты здесь?
Круз замешкался, и Локен заметил, как его взгляд метнулся в сторону Тизифона, громадного обоюдоострого меча, пристегнутого за спиной.
— Ты их взял? — спросил Круз.
— Всех, кроме одного, — отозвался Локен, гадая, почему Круз оставил его вопрос без внимания.
— Кого ты не забрал?
— Севериана.
Круз кивнул.
— Изначально предполагалось, что его будет сложнее всего убедить. Что ж, наше задание из почти невыполнимого только что стало практически самоубийством.
— Думаю, потому-то он и не согласился.
— Он всегда был умен, — заметил Круз.
— Ты его знал? — спросил Локен и немедленно пожалел об этом, увидев, как взгляд Круза стал отстраненным.
— Я сражался рядом с Двадцать пятой ротой на Дахинте, — сказал Круз.
— Смотрители, — произнес Локен, вспомнив тяжелые кампании по зачистке брошенных городов от машин-падальщиков.
— Да, это Севериан провел нас через защитные контуры Кремниевого дворца во внутренние районы Архидроида, — отозвался Круз. — Он избавил нас от месяцев мясорубки. Помню, как он впервые сообщил о…
Локен привык к блуждающим воспоминаниям Круза, однако сейчас было не время потакать его любви к древней истории легиона.
— Нам нужно идти, — произнес он прежде, чем Круз успел продолжить.
— Да, ты прав, — со вздохом согласился Круз. — Чем скорее я уберусь из этого проклятого места, тем лучше. Необходимость — это прекрасно, но наши поступки во имя нее от этого не становятся легче.
Локен повернулся, чтобы взойти на борт «Тарнхельма», но Круз не двинулся за ним.
— Йактон?
— Это будет для тебя нелегко, Гарвель, — произнес Круз.
— Что будет? — сразу встревожившись, спросил Локен.
— Кое-кому здесь нужно с тобой поговорить.
— Со мной? Кому?
Круз наклонил голову в направлении тюремщиков в красной броне, которые бросились строиться в формацию сопровождения.
— Она звала тебя по имени, парень, — произнес Круз.
— Кто звал? — не понял Локен.
— Тебе лучше взглянуть самому.
Из всех преисподних, которые Локен воображал и где бывал, мало какие могли сравниться с унылым запустением этой орбитальной тюрьмы. Казалось, каждая деталь ее конструкции специально рассчитана, чтобы сокрушать человеческий дух — от мрачно-казенной обыденности ее внешнего вида до подавляющего мрака, который не давал покоя и никакой надежды, что местные обитатели когда-либо вновь увидят открытое небо.
Круз погрузился на борт «Тарнхельма», оставив его под присмотром тюремщиков крепости. Те перемещались четкими движениями, и, похоже, их мало заботило то обстоятельство, что он — воин легионов. Для них он был лишь очередной деталью, которую необходимо учитывать в протоколах безопасности.
Они вели его по сводчатым коридорам из темного железа и гулким залам, где до сих пор присутствовали слабые следы крови и экскрементов, которые было не стереть никаким количеством чистящей жидкости. Маршрут не был прямым, и Локен был уверен, что они пару раз возвращались по собственным следам, следуя извилистым путем вглубь сердца крепости.
Сопровождающие тюремщики пытались запутать его, заставить потерять ощущение того, куда они могут пойти и в каком направлении находится выход. Эта тактика могла сработать с обычными узниками, уже наполовину сломленными и отчаявшимися, однако была напрасна с легионером, обладающим эйдетическим чувством направления.
Пока они шли по закрученной винтовой лестнице, Локен пытался представить, кто из способных позвать его по имени мог быть заключен здесь.
Это должно было быть легко. Круз сказал «она», а он знал мало женщин.
Жизнь в легионе представляла собой явно мужское окружение, хотя Империум мало заботил пол солдат, которые составляли его армии, вели звездолеты и поддерживали его работу. Большинство из известных ему женщин были мертвы, так что эта, должно быть, была из тех, кто узнал о его существовании позже. Сестра, мать или, возможно, даже дочь кого-то из его прежних знакомых.
Он услышал далекие крики и тихие отголоски плача. Источник звуков был неясен, и у Локена появилось нервирующее его чувство, будто многолетние страдания были столь сильны, что запечатлелись в самих стенах.
Наконец, стражи вывели его в решетчатую камеру, подвешенную над совершенно темным подвалом. Из помещения тянулось несколько проходов с шириной, достаточной для смертного, но вызывающей настоящую клаустрофобию для воина его размеров. Они двинулись по самому правому коридору, и Локен почувствовал характерное зловоние человеческой плоти, застарелой грязи и пота. Но сильнее всего пахло отчаянием.
Сопровождающие остановились возле камеры, запертой массивной железной дверью с метками из букв, цифр и чего-то, похожего на разновидность лингва-технис. Для Локена в них не было смысла, и он подозревал, что в этом-то и заключался весь смысл. Все в этом месте создавалось непривычным и недружелюбным.
Замок открылся, и дверь поднялась в оправу с треском часового механизма, хотя никто из стражников к ней не прикасался. Скорее всего, дистанционная связь с центром управления. Стражники встали в стороне, и Локен, не тратя на них слова, пригнулся под притолокой и шагнул внутрь.
Хотя в камеру практически не проникал свет — только рассеянные отблески из коридора снаружи, Локену этого было более чем достаточно, чтобы разглядеть очертания коленопреклоненной фигуры.
Локен не был специалистом по женскому телу, да и одеяния были слишком свободны, чтобы распознать фигуру. Голова обернулась на звук открывающейся двери, и Локену показалось что-то знакомое в слегка удлиненном затылке.
С высокого потолка раздалось тихое жужжание, и гудящий флюоресцентный диск, заискрившись, ожил. Несколько секунд он мерцал, пока вновь поданное напряжение не стабилизировалось.
Сперва Локен решил, что это галлюцинация или же очередное видение кого-то давно умершего, но когда фигура заговорила, ее голос оказался знакомым по многим часам, совместно проведенным в летописной.
Он помнил: она была маленькой, хотя в сравнении с ним большинство смертных были маленькими. Ее кожа была настолько черной, что он гадал, не окрашена ли она, однако в болезненном свете диска она почему-то казалась серой.
Безволосой голове придавали яйцеобразную форму черепные имплантаты.
Она улыбнулась, и это выражение показалось непривычным и неуверенным. Локен решил, что ей уже долгое время не требовалось напрягать эти мускулы.
— Здравствуйте, капитан Локен, — произнесла Мерсади Олитон.

Вырубленный в горной скале задолго до того, как I легион построил Цитадель рассвета, Зал пламени представлял собой ступенчатый правительственный амфитеатр. В последующие долгие столетия вокруг него был сооружен свод, вокруг свода — крепость, а вокруг крепости — город.
С тех пор на Молехе многое изменилось, однако Зал по большей части сохранил изначальное назначение. Здесь делали ритуальные прижигания перворожденным дома Девайнов, а правители планеты все еще принимали тут решения, затрагивающие жизни миллионов. Впрочем, он перестал быть местом, где механические воители решали вопросы чести поединком насмерть.
Сейчас Рэвен практически жалел об этом.
Шквал огня стабберов «Бича погибели» быстро бы разобрался с бранящимися представителями и заглушил их крикливые голоса.
Фантазия была приятной, но Рэвен глубоко вдохнул, пытаясь следить за тем, что происходило вокруг. Восседая на троне посреди амфитеатра, Рэвен держал скипетр с бычьей головой, о котором говорили, будто его носил сам Владыка Бурь. Артефакт, несомненно, был древним, однако казалось маловероятным, будто что-либо может пережить тысячелетия без повреждений.
Он вновь перевел внимание на пятьсот мужчин и женщин, заполнявших многоярусный зал, — старших военных офицеров Молеха. Помощники, писцы, калькулус логии, саванты и энсины окружали их, словно аколиты, и Рэвену вспомнились Шаргали-Ши и его последователи из Культа змеи.
Кастор Алькад и трое Ультрамаринов с мрачными лицами восседали на каменных скамьях нижнего уровня напротив Вита Саликара. Тот также был не один, слева от него находился Кровавый Ангел в красно-золотом облачении, а справа — в черном.
По центру следующего уровня неподвижно сидела одетая в зеленое стоическая и непреклонная Тиана Курион, лорд-генерал гранд-армии Молеха. Вокруг нее, словно мотыльки, привлеченные благим огнем, собрались полковники из дюжины полков. Рэвен не был с ними знаком, однако признал в них непосредственных подчиненных Курион.
Под символами, обозначающими каждую из сторон компаса, сидели командующие четырех оперативных театров.
Знаменитый бурнус из драконьей чешуи и золотистые очки носила маршал Эдораки Хакон с Северного океанического, а напротив нее сидел полковник Оскур ван Валькенберг с Западных пределов, форма которого выглядела так, словно он месяц спал, не снимая ее. Командор Кушитских восточников Абди Хеда была одета в полный доспех, будто собиралась пробиваться обратно на свою позицию через джунгли. И, наконец, хан Южной степи Корвен Мальбек сидел, скрестив ноги, с длинным мечом и винтовкой на коленях.
За четырьмя командующими сидели сотни полковников, майоров и капитанов из разных полков Имперской Армии, все в боевой броне. Огромное многообразие формы придавало собравшимся солдатам вид гуляк с веселого карнавала. До настоящего момента Рэвен и не представлял, сколько полков размещается на Молехе.
Его мать и Ликс находились в огромной галерее наверху и уже ожесточенно спорили о том выборе, который ему надлежит сделать.
Ликс говорила о видении, которое посетило ее в ночь Становления Рэвена. О том, как его поступки определят ход великой войны на Молехе.
Они обе заявляли, что в силах видеть будущее, однако ни та, ни другая не могли сказать, что же это должны быть за поступки, или же в чью пользу он повернет войну. Должен ли он принять сторону Хоруса и за это получить власть над системами вокруг Молеха? Или же ему предначертано судьбой сразиться с магистром войны и заслужить славу и доброе имя поражением? Оба пути давали надежду исполнить пророческое видение сестры, но какой же из них выбрать?
В дополнение к наземным силам Молех мог похвастаться значительным флотом, куда входило более шестидесяти кораблей, включая восемь линкоров и множество фрегатов, которым было менее ста лет. Казалось, что лорд-адмирал Бритон Семнер спит, хотя посреди такого шума это, несомненно, было невозможно. Одетый в форму рядовой состав делал для него пометки, но Рэвен подозревал, что Семпер не будет их читать. Его не интересовала война пехоты. Если бы силы магистра войны добрались до поверхности Молеха, он бы уже сгинул в пустоте.
Отдельно от подразделений обычных воинов сидели представители Механикум, задумчивые фигуры, закутанные в смесь красных и черных одеяний, державшиеся своими небольшими анклавами. Познания Рэвена о Механикум были существеннее, чем у большинства, однако даже они являлись лишь слухами и сплетнями из вторых рук, полученными от шпионов среди сакристанцев.
Наиболее важное положение занимал механикум, именуемый Беллоной Модвен из Ордо Редуктор. Старший адепт Марса была полностью облачена в глянцевозеленую кибернетическую боевую броню, придававшую ей вид сидящего саркофага. Она командовала когортами зловещих механических воинов-таллаксов, а также грозным арсеналом боевых машин, танков и неведомых технологий, запертых в катакомбах горы Торгер.
Ее магосы обучали сакристанцев и поддерживали функциональность рыцарей. Как следствие, марсианское жречество представляло собой существенный центр силы на Молехе и обладало правом посещать все военные собрания, хотя и редко пользовалось этой привилегией.
Пусть Механикум с флотом и держали свой собственный совет, однако отсутствие их голосов компенсировали младшие офицеры Армии. Они перекрикивали нижестоящих ораторов, то ли чтобы выразить полное одобрение, то ли чтобы заглушить то, что считали ужасной глупостью.
Рэвен не мог определиться, что именно.
Текущее Право Голоса принадлежало разжигателю войны из Легио Фортидус — одетой в заляпанный маслом комбинезон цвета хаки и похожей на амазонку женщине по имени Ур-Намму. Изъясняясь на готике с сильным акцентом, она излагала позицию своего Легио, которая, насколько слышал Рэвен, выглядела следующим образом.
Принцепсы Ута-Дагон и Уту-Лерна не одобрят никакой план, в котором титаны Легио Фортидус не атакуют врага в лоб в тот же миг, как тот высадится.
Опиник, инвокацио Легио Грифоникус, придерживался точки зрения, что остаткам Легио Фортидус нет смысла самопожертвенно бросаться на мечи только из-за того, что остальная их часть была уничтожена на Марсе.
Насколько понял Рэвен, Ур-Намму и Опиник занимали в своих Легио примерно одинаковое положение — нечто вроде посредников между лишенными человечности принцепсами титанов и теми, с кем им волей-неволей приходилось сражаться бок о бок.
Их пикировка не имела смысла, поскольку еще предстояло высказаться Карталу Ашуру, обладавшему суровой красотой калатору мартиалис Легио Круциус. Младшим посланникам в итоге пришлось бы считаться с ним, так как крупнейшим титаном на Молехе была машина Круциус: древний колосс, известный как «Идеал Терры». Ашур представлял принцепса магнус Этану Калонис, и если ту пробудили от грез о войне под горой Железный Кулак, то меньшие Легио, несомненно, будут подчиняться ей.
Наконец, посланники Легио закончили разговор, и обсуждение перешло к вопросам логистики: к организации линий снабжения, артиллерийских складов и накоплению резервов. Предел терпения Рэвена — уже истощенного многочасовыми спорами — оказался пробит долгими перечислениями норм снабжения. Высказалось уже с дюжину клерков-аэкзакторов, и еще десятки ждали своей очереди.
Рэвен поднялся с трона и ударил скипетром по каменному полу зала, что вызвало испуганные вздохи хранителей реликвий. Он вытащил пистолет и направил его в сторону ближайшего писца и извергающего пергаменты инфопланшета.
— Ты! Заткнись! Сейчас же, — произнес он, прервав обнажением оружия монотонную сводку о нехватках силовых батарей к лазерным винтовкам на Кушитской общинной черте. — Вы все, послушайте очень внимательно, что я скажу. Я выстрелю в следующего писца, который посмеет зачитать инвентарный список или норму запаса. Прямо в голову.
Клерки опустели инфопланшеты и тревожно заерзали на местах.
— Как я и думал, — сказал Рэвен. — Итак, кто-нибудь, сообщите мне что-то действительно чертовски важное. Пожалуйста.
Кастор Алькад из Ультрамаринов поднялся и заговорил.
— Что вы хотите услышать, лорд Девайн? Именно так и ведутся войны: с правильным размещением линий снабжения и полностью работающей инфраструктурой, готовой поддержать силы на передовых. Если вы хотите удержать этот мир против магистра войны, вам необходимо знать эти вещи.
— Нет, — ответил Рэвен. — Это вам нужно знать эти вещи. Все, что нужно знать мне — где я отправлюсь в бой. Чтобы разбираться с цифрами и списками, у меня есть целая армия писцов, квартирмейстеров и савантов.
— Пятьсот миров горят, — бросил Алькад, — и все же мои Ультрамарины готовы сражаться и умереть за чужую планету. Скажите еще раз нечто подобное, и я заберу всех воинов назад в Ультрамар.
— Сам Император поручил вашему легиону и Кровавым Ангелам защищать Молех, — произнес Рэвен с насмешливой улыбкой. — Вы бросите этот долг? Сомневаюсь.
— С вашей стороны было бы мудро не проверять эту догадку, — предостерег Алькад.
— Я полноправный правитель Молеха, — огрызнулся Рэвен. — На меня ложится военное командование этим миром, и если я чему-то и научился у своего отца, да упокоится он с миром, так это тому, что правителю следует окружить себя лучшими из возможных людей, передать им полномочия и не вмешиваться.
— Имперский командующий может передавать полномочия, — сказал Алькад, — но не ответственность.
Рэвен старался обуздать злость, чувствуя, как та извивается в груди, словно отравленный клинок.
— Мой дом правил Молехом на протяжении поколений, — произнес он с холодной враждебностью. — Мне известно, что значит ответственность.
Алькад покачал головой.
— Я в этом не уверен, лорд Девайн. Ответственность — это неповторимая вещь. Вы можете делить ее с другими, однако ваша доля при этом не уменьшается. Вы можете передавать ее, однако она остается с вами. Кровь дала вам власть над Молехом, и его безопасность — ваша  ответственность. Ее нельзя переложить на других никаким избеганием или же сознательным уклонением от этого факта.
Рэвен заставил свое лицо принять хладнокровное выражение и кивнул, словно признавая покровительственные слова легата мудрыми.
— В ваших словах проницательность вашего примарха, — произнес он, и от каждого слова его желудок наполнялся едким ядом. — Разумеется, я в надлежащее время просмотрю рекомендации сборщиков десятины, однако, быть может, сейчас время военных стратагем, а не сухих перечней чисел и споров между союзниками?
Алькад кивнул и поклонился, выражая осторожное согласие.
— Несомненно. Все так, лорд Девайн, — сказал он и сел на место.
Рэвен выдохнул яд, и показалось, что тот обжег ему гортань. Он остановил взгляд на Бритоне Семпере, потратив мгновение, чтобы успокоиться и дать помощнику лорда-адмирала время пихнуть того локтем в ребра.
— Адмирал Семпер, можете ли вы сказать нам, сколько у нас есть времени, прежде чем силы магистра войны достигнут Молеха?
Одетый в царственно-пурпурный сюртук с барочным орнаментом Бритон Семпер поднялся и застегнул верхнюю пуговицу. Серебристо-белые волосы лорда-адмирала были собраны в длинный чуб, а лицо представляло собой покрытую шрамами, частично аугметическую маску.
— Конечно, мой повелитель, — произнес он, загружая содержимое инфопланшета помощника на свой глазной имплантат. — Астропатические хоры сообщают о множестве надвигающихся кораблей, в общей сложности, возможно, сорок или пятьдесят. Приближающийся флот не скрывает свое прибытие. Мне докладывают всевозможную чушь, якобы астропаты слышат, как в варпе воют волки, а корабли выкрикивают свои названия. Более чем вероятно, что это какие-то эмпирические помехи или же просто отраженные вокс-передачи, однако очевидно, что магистр войны хочет, чтобы мы знали о его приближении. Хотя если он полагает, что мы — кучка трусов, которые с воплями разбегутся при первых признаках врага, его ждет суровое пробуждение к реальности.
Прежде чем лорд-адмирал успел продолжить, его прервал Вит Саликар.
— Будет ошибкой думать, что вы одержите верх лишь потому, что превосходите флот магистра войны в численном отношении. Война в пустоте, которую ведут легионы, свирепа и беспощадна.
Семпер поклонился Кровавому Ангелу.
— Я очень хорошо знаю, насколько опасны космические десантники, капитан.
— Не знаете, — печально произнес Саликар. — Мы — убийцы, жнецы плоти. Вам никогда нельзя забывать об этом.
Еще до того, как лорд-адмирал мог ответить на меланхоличный тон Кровавого Ангела, вмешался Рэвен.
— Как скоро враг будет здесь?
Явно стараясь сдержать гнев от высказанного Саликаром пренебрежения по отношению к возможностям его флота, Семпер заговорил неторопливо и осторожно.
— Согласно наилучшим оценкам магистра астропатов прорыв в реальное пространство произойдет со дня на день, что означает, что они окажутся возле Молеха примерно через две недели. Я уже отдал приказ о сборе, чтобы вернуть дозорные корабли от края системы.
— Вы не станете атаковать предателей в открытом космосе?
— Поскольку не имею обыкновения разбрасываться жизнями своих экипажей, — нет, не стану, — ответил Семпер. — Как любезно указал капитан Саликар, боевые корабли Космического Десанта нельзя недооценивать, а потому наилучшей тактикой будет направить провоцирующую группу, чтобы заманить изменников на стволы наших орбитальных орудий. Наш основной флот останется в тени орбитальных батарей на линии Кармана. Когда корабли предателей окажутся между молотом и наковальней стационарных пушек и боевого флота, мы сможем выпотрошить их еще до того, как они успеют высадить хоть одного воина.
Несмотря на напыщенность тона, Рэвену понравилось упорство Семпера, и он кивнул.
— Сделайте это, лорд-адмирал, — сказал он. — Отрядите провоцирующую группу и пожелайте им доброй охоты.

В камере не было никакой мебели, даже кровати. В одном углу лежали сложенный тонкий матрас, побитый ночной горшок и маленькая коробочка, похожая на дарственный футляр для медали.
— Ты выглядишь так, словно увидел привидение, — произнесла Мерсади, поднимаясь с колен.
Локен раскрыл рот, но не издал ни звука.
Она была второй из увиденных им умерших людей, однако из плоти и крови. Она была здесь. Мерсади Олитон, его личный летописец.
Она жива. И здесь. Сейчас.
И все же она изменилась. В резком свете были видны потускневшие шрамы, описывающие петляющие дуги на боках и верхней стороне уменьшившейся головы. Хирургические рубцы. Вырезания.
Она заметила его взгляд.
— Они забрали встроенные катушки памяти. Все изображения и летописи, что у меня были. Все пропало. От них остались лишь мои органические воспоминания, да и те начинают угасать.
— Я оставил тебя на «Духе мщения», — произнес Локен. — Я думал, ты мертва.
— И была бы, если бы не Йактон, — отозвалась Мерсади.
— Йактон? Йактон Круз?
— Да. Он спас нас во время убийства летописцев и забрал с корабля, — сказала Мерсади. — Он тебе не говорил?
— Нет, — ответил Локен. — Не говорил.
— Мы спаслись с Йактоном и капитаном Гарро.
— Вы были на «Эйзенштейне»? — спросил Локен. В нем боролись недоверие и изумление. Круз мало рассказывал об опасном путешествии с Исствана, однако было трудно поверить, будто он не удосужился упомянуть, что Мерсади выжила.
— И я была не единственной, кого спас Йактон.
— Что ты имеешь в виду?
— Эуфратия выбралась с «Духа мщения». И Кирилл тоже.
— Зиндерманн и Киилер живы?
Мерсади кивнула.
— Насколько мне известно, да. Но пока ты не спросил — я не знаю, где они. Я никого из них не видела уже годы.
Локен прошелся по камере. Внутри него бурлили болезненные эмоции. Зиндерманн был ему близким другом. Наставником с высочайшим интеллектом и своего рода доверенным лицом, мостиком между трансчеловеческими ощущениями и заботами смертных. То, что Киилер также выжила, было чудом, поскольку имажист действительно мастерски умела впутываться в неприятности.
— Ты не знал, что она жива? — спросила Мерсади.
— Нет, — сказал Локен.
— Ты слышал о Святой?
Локен покачал головой.
— Нет. Какой святой?
— Ты был вне игры, да?
Разозленный и сбитый с толку, Локен замешкался. Ее нельзя было винить, однако она была здесь. Ему хотелось накинуться на нее, но он судорожно выдохнул, и, похоже, это сбросило тяжкий груз желчности.
— Думаю, я был мертв, — произнес он наконец. — Какое-то время. Или все равно что мертв. Может быть, я просто заблудился, очень сильно заблудился.
— Но ты вернулся, — сказала Мерсади, потянувшись взять его за руку. — Они привели тебя обратно, поскольку ты нужен.
— Так мне говорят, — устало ответил Локен, обхватив ее пальцы своими, стараясь не сдавить слишком сильно.
Они стояли неподвижно, никому не хотелось нарушать молчание и взаимную близость. Ее кожа была мягкой и напомнила Локену один миг его жизни. Когда он был юн и невинен, когда любил и был любим. Когда он был человеком.
Локен вздохнул и выпустил руку Мерсади.
— Я должен вызволить тебя отсюда, — сказал он.
— Ты не можешь, — ответила она, убирая ладонь.
— Я один из избранников Малкадора, — произнес Локен. — Я отправлю сообщение Сигиллиту и позабочусь, чтобы тебя вернули на Терру. Я не позволю, чтобы ты гнила здесь еще хоть минуту.
— Гарвель, — сказала Мерсади, и он замер от того, что она назвала его по имени. — Они меня отсюда не выпустят. Я долго пробыла в самом сердце флагмана магистра войны. Людей казнили за меньшее.
— Я за тебя поручусь, — произнес Локен. — Гарантирую твою лояльность.
Мерсади покачала головой и скрестила руки.
— Если бы ты не знал, кто я такая, если бы не делился со мной своей жизнью, захотел бы ты освобождать кого-то вроде меня? Будь я чужой, как бы ты поступил? Выпустил? Или оставил бы в заключении?
Локен шагнул вперед.
— Я не могу просто оставить тебя здесь. Ты такого не заслуживаешь.
— Ты прав, я этого не заслуживаю, однако у тебя нет выбора, — ответила Мерсади. — Ты должен меня оставить.
Ее рука потянулась погладить голый металл его доспеха без знаков различия. Тонкие пальцы прошлись вдоль оплечья и по изгибу наплечника.
— Странно видеть тебя в этой броне.
— У меня больше нет легиона, — просто сказал он, злясь на ее сознательное желание оставаться в этой тюрьме.
Она кивнула.
— Мне говорили, ты умер на Исстване, но я не поверила. Я знала, что ты жив.
— Ты знала, что я выжил?
— Да.
— Откуда?
— Мне сказала Эуфратия.
— Ты говорила, не знаешь, где она.
— Не знаю.
— Тогда как…
Мерсади отвернулась, словно не желая озвучивать свои мысли из опасения, что он станет над ними смеяться. Она наклонилась, чтобы подобрать с пола рядом с матрасом дарственный футляр. Когда она обернулась, Локен увидел, что ее глаза влажны от слез.
— Мне снилась Эуфратия, — произнесла Мерсади. — Она сказала мне, что ты придешь сюда. Знаю, это звучит нелепо, но после всего, что я видела и пережила, это нормально.
Злость покинула Локена, ей на смену пришло гулкое чувство беспомощности. Слова Мерсади затронули что-то глубоко внутри него, и он услышал тихое дыхание третьего, призрака тени в комнате, где никого не было.
— Это не нелепо, — ответил он. — Что она сказала?
— Она велела мне отдать тебе это, — произнесла Мерсади, протягивая коробочку. — Чтобы ты ее передал.
— Что это такое?
— Нечто, когда-то принадлежавшее Йактону Крузу, — отозвалась она. — Нечто, в чем, как она сказала, он снова нуждается.
Локен взял коробочку, но не стал ее открывать.
— Она велела напомнить Йактону, что он больше не Вполуха, что его голос услышат лучше, чем кого-либо другого в легионе.
— Что это значит?
— Не знаю, — сказала Мерсади. — Это был сон, а он не похож на точные науки.
Локен кивнул, хотя в том, что он слышал, было мало смысла. Как и в том, чтобы отвечать на призыв к войне, послушавшись мертвеца.
— Эуфратия говорила что-нибудь еще? — спросил он.
Мерсади кивнула, и слезы, наполнив ее глаза до краев, полились по щекам, как вышедшие из берегов реки.
— Да, — всхлипнула она. — Она велела попрощаться.

Глава 8
ПОЖИРАТЕЛЬ ЖИЗНЕЙ. ПРОТИВОСТОЯНИЕ. НАДЕЖДА НА ОБМАН

На палубах апотекариона «Стойкости» царил холод, от голого металла смердело бальзамировкой. В воздухе висела дымка от едких химикатов, а в ретортах между потускневшими железными столами, подвешенными криотрубками и стойками с хирургическим оборудованием с шипением пузырились в чанах ядовитые жидкости.
Мортарион уже провел здесь слишком много времени; то были полные боли дни после нападения затаившихся убийц Медузона. Словно забальзамированного короля Гиптии, его завернули в противосептический покров, омыли регенеративными припарками, и его сверхчеловеческому метаболизму потребовалось всего семь часов, чтобы исцелить наиболее сильные повреждения.
Отделение терминаторов Савана Смерти сопровождало его по искусственно охлаждаемому помещению, спокойно держа в руках свои жатки. Почетные стражи примарха, чтобы поразмяться, с легкостью перекидывали с одного плеча на другое лежащие на них огромные косы. Даже на флагмане они не полагались на удачу.
Искривленные рукояти их оружий были покрыты паутиной изморози. Фигуры сборщиков органов отражались в блестящей корочке льда, образующейся на клинках. Закованные в грязно-белую броню, окантованную багровым и оливково-серым, воины двигались треугольником, отслеживая предупреждающими ауспиками незваного гостя, который, как им было известно, находился где-то на палубе. Мортарион шел с непокрытой головой. Свежие фрагменты пересаженной кожи румянились от насыщенной кислородом крови, от чего он выглядел здоровее, чем во все минувшие столетия. Нижняя часть его лица оставалась скрытой под воротом респиратора, из сетчатой решетки которого порывами исходило тяжелое дыхание примарха. Глазницы примарха напоминали кратеры лунного ландшафта, глаза — янтарные самородки.
Безмолвие было пристегнуто к спинной пластине доспеха. Он не нуждался в клинке, у Савана Смерти их было более чем достаточно. Вместо него он держал Лампион, огромный созданный в кузнях Шенлонга пистолет с барабанным питанием и энергетической матрицей, с которой могло сравниться редкое лучевое оружие сопоставимых габаритов.
Саван Смерти закончил прочесывать помещение у неприступного генного хранилища, таинственного места, содержащего в себе будущее Гвардии Смерти и запертого на сложные замки.
Кайфа Морарг, ранее входивший в 24-е прорывное отделение и ныне служащий Мортариону советником, покачал головой и пристегнул болтер, следуя за господином в апотекарион.
— Мой повелитель, здесь никого нет.
— Есть, Кайфа, — произнес Мортарион голосом, похожим на дуновение сухого ветра пустыни. — Я это чувствую.
— Мы прочесали палубу от края до края и от борта до борта, — заверил Морарг. — Будь здесь кто-нибудь, мы бы его уже обнаружили.
— Мы не смотрели еще в одном месте, — сказал Мортарион.
Морарг проследил за взглядом примарха.
— Генное хранилище? — спросил он. — Оно имеет пустотную защиту и оснащено энергетическими щитами. Чудо, что проклятые апотекарии сами туда могут попасть!
— Ты сомневаешься во мне, Кайфа? — прошептал Мортарион.
— Никогда, мой повелитель.
— А доводилось ли тебе когда-либо узнать, что я ошибался в подобных вопросах?
— Нет, мой повелитель.
— Тогда верь мне, когда я говорю, что там что-то есть.
— Что-то? 
Мортарион кивнул и склонил голову вбок, словно внимая слышным лишь ему звукам. Его лицевые мускулы подергивались, но из-за скрывающего челюсть ворота было невозможно определить выражение его лица.
— Откройте дверь, — распорядился он, и группа одетых в защитные костюмы рабов легиона бросилась к ней с пневматическими приводами и одноразовыми стержнями с цифровыми кодами. Они вставили энергоключи, однако не успели запустить ни один из них, когда к Мортариону под бдительными взглядами Савана Смерти приблизился апотекарий в зеленом плаще.
— Мой повелитель, — произнес он. — Я молю вас передумать.
— Как твое имя? — спросил Мортарион.
— Корай Бурку, мой повелитель.
— Мы только что преодолели границу системы Молеха, апотекарий Бурку, а на борту «Стойкости» находится незваный гость, — сказал Мортарион. — Он за этой дверью. Мне нужно, чтобы ты ее открыл. Сейчас же.
Корай Бурку поник под взглядом Мортариона, однако, к чести апотекария, продолжал стоять на своем.
— Мой повелитель, прошу вас, — произнес Бурку. — Заклинаю вас покинуть апотекарион. Генное хранилище должно поддерживаться в стерильном состоянии и под давлением. Если дверь открыть хоть на долю секунды, весь запас геносемени подвергнется риску заражения.
— Ты выполнишь мой приказ, апотекарий, — процедил Мортарион. — А я в состоянии это сделать и без тебя, но потребуется больше времени. И как ты думаешь, чем все это время может заниматься там чужак?
Бурку обдумал слова примарха и двинулся к блестящей двери хранилища. Многочисленные приводы одновременно повернулись по команде апотекария, когда тот ввел спиральный ключ, уникальный для текущего момента и меняющийся сразу же после открытия двери.
Дверь отделилась от стены, и изнутри вырвались клубы жесткого, мерзлого воздуха. Мортарион ощутил его морозное покалывание и испытал удовольствие от холода.
Дверь распахнулась шире, слуги в защитных костюмах отступили. Воздух здесь был пропитан биомеханическими ароматами зловонных консервирующих химикатов и морозоустойчивых энергетических ячеек. Мортарион почувствовал в воздухе что-то еще, смрад чего-то столь смертоносного, что мог позволить себе применить лишь подобный ему.
Однако оно содержалось запертым в убежищах, расположенных в самых глубоких погребах, которые были защищены еще надежнее, чем это.
— Ничего не трогайте, — предостерег Бурку, двигаясь перед Саваном Смерти, переступившим через высокий порог генного хранилища.
Мортарион обернулся к Мораргу.
— Закрой за мной дверь. Откроешь ее снова только по моему личному распоряжению.
— Мой повелитель, — произнес Морарг, — после Двелла мое место возле вас!
— Не в этот раз.
Верность долгу вынудила Морарга больше ничего не говорить. Он холодно кивнул. Мортарион повернулся и последовал в хранилище за Кораем Бурку. Как только примарх оказался внутри, тяжелая адамантиевая дверь захлопнулась.
Внутри располагалась побелевшая от мороза, отливающая серебром камера площадью в сто квадратных метров. Вдоль стен тянулись булькающие пучки криотрубок; центральный проход был образован рядами из барабанов центрифуг.
На окаймленных бронзой инфопланшетах мерцали символы и рунические сообщения о генетической чистоте. Мортарион экстраполировал ментальные схемы фрагментов генокода. Вот собрание мукраноидов, вот ванна с зиготами, которым суждено однажды стать железой Бетчера. Позади них — пузырящиеся цилиндры с глазными яблоками.
В инкубационных цистернах плавали полусформированные органы, облачка пара от гудящих конденсаторов заполняли воздух промозглой влагой, микроскопические ледяные кристаллы которой хрустели под ногами. Корай Бурку утверждал, будто атмосфера в хранилище стерильна, однако это было не так. Воздух вибрировал от силы. Силы существа, напиравшего на ткань реальности, словно рождающегося в утробном мешке.
Только он мог это почувствовать. Только он знал, что это.
Саван Смерти осторожно продвигался вперед, и Мортарион ощущал замешательство идущих. Для них хранилище было пустым, без каких-либо признаков незваного гостя, о встрече с которым говорил примарх. Его позабавила их вера в то, что генетический отец может ошибаться. Каково было воину легионов думать о подобном?
Почти так же, как и примарху, подумалось ему.
Однако они не могли почувствовать того, что чувствовал он.
Мортарион провел целую жизнь на планете, где по окутанным туманом утесам Барбаруса бродили чудовищные создания злобных генетиков и заклинателей трупов, говорящих с духами. Там ежедневно творили монстров, поистине заслуживающих этого названия. Он даже создал несколько собственных.
Мортарион узнал запах подобных тварей, но более того — учуял одного из своих.
— Видите, мой повелитель, — сказал апотекарий Бурку. — Ясно же, что здесь ничего нет. Давайте покинем генетическую лабораторию!
— Ты неправ, — произнес Мортарион.
— Мой повелитель? — переспросил Бурку, сверяясь с зернистой голограммой, парившей над перчаткой его нартециума. — Я не понимаю.
— Он здесь, просто еще не может показаться. Не так ли?
Впрочем, окончание его фразы было адресовано уже не апотекарию, а пустому воздуху. Раздавшийся в ответ голос напоминал скрежет камней в грязевом оползне, эхом отдающий со всех сторон.
«Мясо. Нужно мясо».  
Мортарион кивнул, уже подозревая, что именно потому он и выбрал это место. Саван Смерти окружил Мортариона, держа наготове боевые косы. Сенсориум безуспешно искал источник голоса.
— Мой повелитель, что это? — спросил Бурку.
— Старый друг, — отозвался Мортарион. — Тот, кого я считал утраченным.
Никто и никогда не считал Повелителя Смерти быстрым. Неумолимым — да. Безжалостным и упорным — да. Но не быстрым, нет. Безмолвие превратилось в размытое пятно твердого железа. К моменту, когда клинок описал круг, все семеро воинов Савана Смерти уже были убиты: рассечены поперек живота надвое. В хранилище вырвалось апокалиптическое количество крови — блестящей, яркой жизненной влаги. Она забрызгала стены и красной волной полилась по полированным стальным плитам пола. Мортарион ощутил ее привкус.
Апотекарий Бурку попятился от примарха. Его глаза по ту сторону визора шлема были широко раскрыты и полны неверия. Мортарион не стал его останавливать.
— Мой повелитель? — взмолился апотекарий. — Что вы делаете?
— Нечто ужасное, Корай, — ответил Мортарион. — Нечто необходимое.
Казалось, в воздухе перед Мортарионом возникло что-то нацарапанное — призрачный образ человеческой фигуры, вытравленный на невероятно тонкой стеклянной пластине. Или же пикт-трансляция полуоформленного оттиска тела, очертания чего-то, чье существование было лить возможностью.
Наспех выцарапанная фигура шагнула в кровавое озеро, и растекающаяся жидкость постепенно, каким-то непостижимым образом, начала двигаться обратно. Сперва медленно, но по мере вливания жизненной влаги в призрачное тело все быстрее. И вскоре фигура начала обретать форму.
Пара ступней, лодыжки, икры, колени, мускулистые бедра. Потом кости таза, позвоночник, органы и мышцы, сплетающиеся вокруг влажного красного скелета. Кровь Савана Смерти будто заполняла некую незримую заготовку, из которой возникало могучее тело огромного воина-трансчеловека.
Напитанный кровью мертвецов и сотворенный из нее, он не имел кожного покрова. Мясницкие ломти мяса обтягивали окостеневшие ребра, укрепленные бедренные кости и подобный камню череп бесплотного выходца с того света. Из лишенных век глазниц таращились окаймленные красным безумные глаза, и хотя тело только что было создано, от него смердело гнилью. Рот твари задергался, обнаженная челюсть двигалась в костных гнездах, натягивая эластичные сухожилия.
Кровоточащий лиловый язык прошелся по только что выросшим пенькам зубов.
На кратчайший миг иллюзия перерождения была полной, однако это продлилось недолго. Красное мясо прочертили белые полосы борозд разложения, похожие на жировую ткань. Плоть задергалась, словно ее поразили пирующие черви, и над ней поднялись клубы трупных газов. Мышцы покрылись сочащимися язвами, гнойные волдыри лопались, будто мыльные пузыри, источая вязкую слизь.
Раздались треск стекла и тревожные звонки.
Мортарион посмотрел налево. Вакуумные колпаки с развивающимися зиготами один за другим взрывались от неуправляемого роста. Папоротниковая поросль стволовых клеток и образующиеся зародыши органов вздувались от буйного некроза. Покрывшись черными прожилками, они разрастались и разрастались, пока распухшая масса не лопнула, с неприятным звуком испустив зловонные пары кишечных газов.
Химические ванны в одно мгновение свернулись; их поверхность затянуло пеной нечистот, и через край перевалились клейкие жгуты. Центрифуги завибрировали. Образцы внутри них росли и мутировали со сверхбыстрой скоростью, а затем столь же стремительно погибали.
За спиной примарха апотекарий Бурку отчаянно пытался управиться с одним из приводов, вбивая код, который уже успел устареть.
— Повелитель, прошу вас! — закричал он. — Это заражение. Нам нужно убираться отсюда сейчас же! Поспешите, пока еще не слишком поздно!
— Уже слишком поздно,   — произнесла влажная бескожая тварь с блестящими органами. Бурку обернулся, и его глаза расширились от ужаса при виде того, как тело чудовища покрывается склизкой тканью полупрозрачной кожи. Та росла и становилась толще, закрывая обнаженные органы. Пусть неровно и лоскутами, однако она постоянно разрасталась. Почти с той же скоростью, как кожа росла, ее поглощало разложение, и с тела осыпались хлопья почерневших от крови струпьев.
Рука чудовища рванулась вперед. Пальцы пробили глазные линзы Бурку. Апотекарий завопил и рухнул на колени, а монстр сорвал с его головы шлем. Глазницы Бурку превратились в растерзанные воронки — зияющие раны в черепе, из которых на пепельное лицо лились кровавые слезы.
Однако утрата глаз доставляла Кораю Бурку наименьшую боль.
Его крики перешли в булькающую рвоту. Грудь апотекария содрогалась в спазмах. Легкие, генетически усовершенствованные для выживания в самой враждебной среде, подверглись атаке изнутри несравненно более сильным смертоносным патогеном.
Апотекарий изрыгнул струю протухшей материи и завалился на четвереньки. Его пожирала собственная сверхускоренная иммунная система. Из всех отверстий его тела сочились смертные жидкости, и Мортарион бесстрастно наблюдал, как плоть практически тает на костях, как бывало с жителями Барбаруса, которые забирались слишком высоко в ядовитом тумане и платили за это наивысшую цену.
Смерть Бурку и его кошмарный убийца вызвали бы ужас у братьев Мортариона, однако тому еще в юности довелось видеть и кое-что похуже. Чудовищные короли темных гор обладали бесконечной изобретательностью в анатомических мерзостях.
Корай Бурку упал вперед, и на палубу пролилась зловонная черно-красная жижа. Тела апотекария больше не было, оно превратилось в бульон из разлагающегося мяса и порченых жидкостей.
Мортарион опустился на колени рядом с останками и провел пальцем по месиву. Он поднес грязь к лицу и принюхался. Биологическая отрава убивала планеты, однако для того, кто вырос в токсичном аду Барбаруса, она была немногим более, чем просто раздражителем. Оба его отца потрудились, чтобы защитить его организм от любых инфекций, сколь бы сильны те ни были.
— Вирус Пожирателя Жизней, — произнес Мортарион.
— Это то, что меня убило,  — произнесло чудовище, по телу которого полз регенерирующий и разлагающийся покров кожи. — Так что варп воспользовался им, чтобы воссоздать меня.  
Мортарион наблюдал, как воскоподобная кожа наползает на череп, являя лицо, которое он в последний раз видел на пути к «Эйзенштейну». Стоило ему возникнуть, как оно сразу же сгнило вновь в бесконечном цикле перерождения и смерти.
Но даже без кожи Мортарион узнал лицо одного из своих сыновей.
— Командующий, — произнес Мортарион. — Добро пожаловать обратно в легион.
— Мы отправляемся на поле боя, мой повелитель?  
— Магистр войны призывает нас на Молех, — ответил Мортарион.
— Мой повелитель, — сказал Игнаций Грульгор, крутя конечностями, чтобы получше рассмотреть зловонную живую смерть своего пораженного болезнью тела, что пришлась ему очень по вкусу. — Я в вашем распоряжении. Дайте мне волю. Я — Пожиратель Жизней.
— Всему свое время, сын мой, — отозвался Мортарион. — Для начала тебе понадобится пристойный доспех, иначе ты убьешь всех на моем корабле.

Локену было скверно, когда он не знал о существовании обитателей безымянной тюремной крепости, но осознание того факта, что у него нет иного выбора, кроме как оставить Мерсади в заключении, пронзало до костей. Дверь камеры закрывалась так, будто ему в живот входил нож, однако она была права. Вероятнее всего, на территории Солнечной системы, а возможно, что и на самой Терре находились агенты магистра войны, так что не было никаких шансов на ее освобождение.
Возможно, сопровождающие почувствовали, как в нем нарастает злоба, потому что они вели его обратно на погрузочную палубу, обходясь без ненужного запутывания маршрута. Как и подозревал Локен, конечный пункт назначения находился поблизости от места посадки «Тарнхельма».
Обтекаемый корабль покоился в пусковой люльке, уже готовый к отправке. Брор Тюрфингр назвал его драугръюкой, кораблем-призраком, и был прав, однако не из-за маскировочных качеств.
Он вез людей, которые с тем же успехом могли быть призраками. Тех, кого никто не замечал, и — что более важно — чье существование никогда бы не признали.
Локен увидел Вану Рассуа в куполе пилота на стреловидной передней секции. Арес Войтек ходил вокруг машины вместе с Тюрфингром, пользуясь своими серворуками, чтобы указывать на особо примечательные элементы конструкции корабля.
Когда Локен подошел, Тюрфингр поднял глаза. Он наморщил лоб, словно учуяв мерзкий смрад приближающегося врага.
Его взгляд прошелся по лицу Локена, и рука скользнула к кобуре.
— Хо! — произнес Тюрфингр. — Прямо человек, у которого ледоступ съехал с плиты. Нашел проблемы?
Локен проигнорировал его и поднялся по задней рампе внутрь фюзеляжа. Центральный спальный отсек был заполнен только наполовину. Каллион Завен сидел за центральным столом вместе с Тубалом Каином, превознося преимущества индивидуального боя над массовыми штурмами. В дальнем конце Варрен и Ногай сравнивали шрамы на бугрящихся предплечьях, а Рама Караян чистил разобранный остов своей винтовки.
Тилоса Рубио было нигде не видно, а из прохода с низким потолком, ведущего в пилотский отсек, появился Круз.
— Ты вернулся, хорошо, — заметил Завен, ухитрившись совершенно неверно истолковать настроение Локена. — Может быть, мы и впрямь сможем убраться из этой системы.
— Круз, — бросил Локен, потянувшись к поясу. — Это тебе.
Кисть Локена сделала резкое движение, и лакированная деревянная коробочка вылетела у него из руки, словно метательный клинок. Она стремительно полетела к Крузу, и, хотя Вполуха был уже не столь быстр, как когда-то, он поймал ее в пальце от своей груди.
— Что… — начал было он, но Локен не дал ему закончить.
Кулак Локена врезался в лицо Круза, словно сваебойная машина. Почтенный воитель пошатнулся, однако не упал. Его тело было слишком закалено, чтобы его сразил один удар. Один за другим, Локен нанес еще три — с силой, от которой трещали кости.
Круз согнулся пополам, инстинктивно наваливаясь на кулаки нападающего. Локен вогнал ему в живот колено, а затем крутанулся, чтобы ударить локтем в висок. Кожа лопнула, и Круз рухнул на колени. Локен пнул его в грудь. Вполуха отлетел к шкафам, сталь смялась от столкновения. Погнутые дверцы распахнулись — на пол посыпалось сложенное туда снаряжение: боевой клинок, кожаные ремни, два пистолета, точильные камни и множество рожков с боеприпасами.
Странствующие Рыцари рассыпались, когда среди них внезапно началась драка, однако никто не двинулся с места, чтобы вмешаться. Локен в одно мгновение оказался над Крузом, его кулаки молотили Вполуха, словно стенобойные гири.
Круз не отбивался.
Удары, наносимые Локеном, ломали зубы.
Кровь брызгала на голый металл доспеха.
Ярость Локена из-за заключения Мерсади окутывала все красной мглой. Ему хотелось убить Круза, как не хотелось убить еще никогда и никого. При каждом наносимом им ударе он слышал, как кто-то зовет его по имени.
Он снова был среди руин, в окружении смерти и существ, в которых было больше от трупов, чем от живых. Он чувствовал, как их лапы касаются доспеха, таща его вверх. Он отшвырнул их, чуя окутавший всю планету смрад разлагающегося мяса и горячего железа отстрелянных боеприпасов. Он вновь стал Цербером и находился в самом центре.
Поддавшись безумию на смертных полях Исствана.
С шипением выдохнув, Локен взмахнул боевым клинком. Лезвие блеснуло в приглушенном свете, зависнув в воздухе, словно палач, ожидающий сигнала от своего господина.
На какое-то мгновение перед глазами Локена возник не Круз, а Маленький Хорус Аксиманд, меланхоличный убийца Тарика Торгаддона.
Клинок рухнул вниз, метя в неприкрытое горло Круза.
Он остановился в сантиметре от плоти, словно ударившись о невидимую преграду. Локен закричал и надавил на него с силой, но клинок отказывался сдвинуться с места. Рукоять замерзла в руке, кожа пошла волдырями от лютого холода, а затем почернела от обморожения.
С болью пришло просветление, Локен поднял взгляд и увидел Тилоса Рубио, который вытянул руку, окутанную маревом коронного разряда.
— Брось его, Гарви, — раздался чей-то голос. Локен не чувствовал руки, она совершенно онемела от ледяного касания психосилы Рубио. Он рывком поднялся на ноги и отшвырнул клинок. Тот раскололся на обледенелые обломки, разлетевшиеся по вогнутому фюзеляжу.
— Трон, Локен, что это было? — требовательно вопросил Ногай, протолкнувшись мимо и опустившись возле обмякшего тела Круза. — Проклятье, ты чуть его не убил.
Круз запротестовал, но распухшие губы и сломанные зубы искажали слова до неразборчивости. На лицах окружающих воинов читалось ошеломление. Они глядели на Локена, как на безумного берсерка.
Локен направился к Крузу, но перед ним шагнул вперед Варрен. Рядом встал Брор Тюрфингр.
— Старик повержен, — произнес Тюрфингр. — Привяжи своего волка. Сейчас же.
Локен проигнорировал его, но Варрен положил ему на грудь руку — твердый, непоколебимый упор. Пожелай он пройти, пришлось бы драться и с бывшим Пожирателем Миров.
— Что бы это ни было, — сказал Варрен, — сейчас не время.
Варрен говорил спокойно, и злость Локена слабела с каждым ударом сердца. Он кивнул и сделал шаг назад, разжав кулаки. От вида крови брата-легионера, капающей с потрескавшихся костяшек, пелена окончательно спала с его сознания, уступив место здравому смыслу.
— Я закончил, — произнес он, пятясь назад, пока не добрался до стены и не сполз на корточки. Нападение не слишком его вымотало, но грудь тяжело вздымалась от напряжения.
— Хорошо, мне было бы неприятно тебя убивать, — сказал Тюрфингр, садясь у стола. — И кстати, ты должен мне нож. Я целыми неделями придавал ему правильный баланс.
— Извини, — произнес Локен, наблюдая, как Ногай трудится над изуродованным лицом Круза.
— Ах, это всего лишь клинок, — отозвался Тюрфингр. — И это Тилос его поломал своим колдовством.
— Я? — спросил Рубио. — Я удержал Локена от убийства.
— А ты не мог вырвать клинок у него из руки? — поинтересовался Тубал Каин, изучая разбитые обломки ножа. — Я как-то видел, как псайкер Пятнадцатого легиона вырывал клинки из рук эльдарских мечников, так что мне известно, что это возможно. Или Библиариум Ультрамара был слабее, чем на Просперо?
Рубио оставил колкость Каина без внимания и направился в свой личный спальный отсек. Локен поднялся на ноги и пошел через палубу в направлении Круза. Варрен и Тюрфингр двинулись было ему наперерез, но он покачал головой.
— Я хочу только поговорить, — произнес он.
Варрен кивнул и отступил в сторону, однако продолжал держаться напряженно.
Локен взглянул сверху вниз на Круза, глаза которого практически скрылись под вздувшейся плотью. Борода свалялась от запекшейся крови, по всему лицу Вполуха разлились лиловые кровоподтеки. На коже отпечатались удары перчаток Локена. Ногай счищал кровь, однако от этого нанесенные Локеном повреждения не выглядели менее серьезными. Услышав, как он приближается, Круз поднял голову. Казалось, его не пугает продолжение избиения.
— Как долго ты знал, что она здесь? — спросил Локен. Его спокойный голос контрастировал с цветом постепенно светлеющей кожи.
Круз потер щеку, где лопнула кожа, и сплюнул комок кровавой слизи. Сперва Локен подумал, что он не собирается отвечать, однако слова прозвучали, и в них не было враждебности.
— Почти два года.
— Два года, — повторил Локен, и его руки вновь сжались в кулаки.
— Давай, — тихо произнес Круз. — Выпусти это из себя, парень. Побей меня еще, если поможет.
— Заткнись, Йактон, — сказал Ногай. — И, Локен, отойди, иначе я серьезно пересмотрю свою клятву апотекария.
— Ты бросил ее гнить здесь два года, Йактон, — произнес Локен. — После того, как рискнул всем, чтобы спасти ее вместе с остальными. Эуфратия и Кирилл? Где они? Они тоже здесь?
— Я не знаю, где они, — ответил Круз.
— С чего мне тебе верить?
— Потому что это правда, клянусь, — сказал Круз, скривившись, когда Ногай воткнул ему в череп еще одну иглу. — Возможно, Натаниэль представляет, где они, но я — нет.
Локен прошелся по палубе. Он был зол, растерян и уязвлен.
— Почему ты мне не сказал? — спросил он, и в это время на посадочной рампе возник силуэт огромной фигуры воина в золотой броне.
— Потому, что я приказал этого не делать, — произнес Рогал Дорн.

Для примарха Имперских Кулаков освободили место, хотя он и отказался садиться. Стулья подняли, обломки, оставшиеся после недавней вспышки насилия, убрали. Локен сел как можно дальше от Йактона Круза. Ему на шею давило ужасающее бремя стыда. Ярость, заставившая его наброситься на Вполуха, полностью рассеялась, хотя обман, случившийся между ними, все еще отдавался кислятиной в животе.
Рогал Дорн прошелся вдоль стола, скрестив руки на груди. Его жесткое, словно гранит, лицо было сурово и отягощено долгом, как будто его до сих пор окружали дурные вести. Золотистый блеск брони потускнел, однако в этой тайной крепости ничто прекрасное не могло сиять.
— Ты жестоко обошелся с Йактоном, — произнес Дорн, и ровная интонация его голоса напомнила Локену, каким поразительно мягким тот когда-то был. Мягким, но со стальным стержнем внутри. Сталь осталась и теперь, мягкость — полностью исчезла.
— Не более чем он заслужил, — отозвался Локен. Он вел себя грубо, однако даже генетически улучшенной печени нужно время, чтобы очистить черную желчь.
— Ты знаешь, что это не так, — сказал Дорн, а Арес Войтек тем временем поставил посреди стола обрезанную топливную канистру. — Йактон повиновался приказу лорда-защитника Терры. Ты бы поступил так же.
Последняя фраза была в равной мере утверждением и вызовом, и Локен медленно кивнул.
В месяцы, последовавшие за возвращением Локена с Исствана, он увидел глубину неудовольствия Рогала Дорна, когда его лишили всего, выискивая следы предательства. Возможно, его спасло от клинка палача лишь то, что за его верность поручились Малкадор и Гарро.
— Я помню, как впервые встретил тебя на борту «Духа мщения», Гарвель Локен, — произнес Дорн. — Вы с Тариком едва не подрались с Эфридом и… моим Первым капитаном.
Локен кивнул. Ему не хотелось углубляться в воспоминания, даже со столь богоподобным созданием, как примарх. Он услышал паузу в том месте, где ожидал услышать имя Сигизмунда, и задумался, что это означает, если вообще означает.
Арес Войтек заполнил молчание, расставив по столу жестяные кружки своими серворуками и налив в каждую из них порцию прозрачной жидкости.
— Что ты мне даешь, Арес? — спросил Дорн, когда Войтек вручил ему первую наполненную кружку.
— Это называется дзира, мой повелитель, — пояснил Войтек. — То, что пьют в кланах Медузы, когда нужно установить связь между братьями.
— И она просто оказалась у тебя на борту?
— Не совсем, — ответил Войтек. — Однако на «Тарнхельме» достаточно жидкостей на спиртовой основе, чтобы обладающий практическими познаниями в алхимических процессах смог приготовить подходящий суррогат. Обычно вождь клана проносит чашу-пиалу среди воюющих сыновей, однако я полагаю, что исключительно в этот раз мы можем нарушить протокол.
— Исключительно в этот раз, — согласился Дорн и выпил.
Примарх едва заметно приподнял бровь, что должно было бы указать Локену, чего ожидать. Он последовал примеру лорда Дорна и глотнул напитка Войтека. Тот обладал химическим и грубым жаром, будто охладитель, слитый из ядра плазменного реактора. Тело Локена было в состоянии переработать практически любой токсин и вывести его в виде безвредного продукта жизнедеятельности, но он усомнился, что Император учитывал дзиру, когда задумывал физиологию Легионес Астартес.
Все остальные у стола, включая Круза, выпили из своих кружек. Все, кроме Брора Тюрфингра и Алтана Ногая, повели себя так, будто Войтек пытался их отравить, однако сдержали свою реакцию, ограничившись кашлем и бессвязными возгласами.
Дорн обвел взглядом воинов за столом.
— Мне мало что известно касательно обычаев Медузы, однако если питье этой дзиры служило кланам хорошую службу, то пусть ее предназначение отзовется эхом и здесь.
Дорн склонился над столом, оперевшись на его поверхность обеими ладонями.
— Ваше задание слишком важно, чтобы провалить его из-за внутреннего разлада. Каждый из вас находится здесь потому, что обладает сильными сторонами и добродетелями, которые и откололи вас от родительских легионов. Малкадор доверяет вам, хотя некоторым еще и предстоит заслужить то же от меня. Я сужу о характере воина по делам, а не по вере, внутреннему чутью или нашептываниям предсказателей. Пусть это поручение станет тем, что принесет вам благо моего доверия. Найдите то, что нужно Волчьему Королю, и заслужите долю этого доверия и для Сигиллита.
— Почему вы с Крузом были здесь, мой повелитель? — без стеснения спросил Мейсер Варрен.
Локен заметил, как Рогал Дорн и Йактон Круз обменялись заговорщицкими взглядами. Вполуха опустил глаза, а Рогал Дорн тяжело вздохнул, от чего Варрен пожалел, что вообще задал этот вопрос.
— Чтобы убить человека, которого я некогда высоко ценил, — произнес Дорн, как всегда не желая увиливать от правды. — Хорошего человека, которого Хорус послал на смерть, дабы подорвать нашу решимость и испортить тот раствор, который удерживает Империум в целостности.
Локен глотнул еще дзиры, и стыд, приковывавший его к месту, отступил в достаточной мере, чтобы он задал вопрос.
— Мой повелитель, известно ли вам, где находятся Евфратия Киилер и Кирилл Зиндерманн?
Дорн покачал головой.
— Нет, Локен, ничего не известно, кроме того, что они не на Терре. Я так же не осведомлен об их местонахождении, как и Круз, однако если бы мне пришлось строить догадки, а я ненавижу строить догадки, то я бы сказал, что сейчас они где-нибудь на Родинии. Они перебираются с плиты на плиту, их укрывают последователи и поддерживают обманутые глупцы. Сообщалось, что Евфратию видели на Антиллии, затем на Ваальбаре и даже около сферы на Лемурии. Я слышал, она проповедует по всему орбитальному кольцу, однако подозреваю, что большая часть слухов распространяется ложно, чтобы сбить охотников со следа.
— Одна женщина наверняка не стоит таких усилий, — сказал Каин.
— Госпожа Киилер — больше, чем просто одна женщина,  — ответил Дорн. — Та чушь о святости, которая распространилась вокруг нее, более опасна, чем тебе известно. Ее слова наполняют податливые сердца ложной верой и ожиданием чудесного вмешательства. Она наделяет Императора божественными силами. А если Он — бог, какая ему нужда в защите людей от Него? Нет, «Лектицио Дивинитатус» — это просто один из видов искусственного безумия, с которым Император стремился покончить при помощи Единения.
— Возможно, ее слова дают людям надежду, — произнес Локен.
— Надежду на обман, — отозвался Дорн, скрестив руки и отступив от стола. Недолгое время, которое он провел с ними, истекло. Примарх направился к посадочной рампе, однако перед тем, как отправиться к Терре, обернулся и произнес последнюю фразу.
— У меня есть лишь эмпирическая ясность Имперской Истины.
Локен хорошо знал эти слова.
Когда-то он произносил их в водяном саду на Шестьдесят Три Девятнадцать, а после этого — множество раз в подземельях Терры. То, что Рогал Дорн повторил их здесь, не могло быть совпадением. Память о них напоминала о расколотом братстве, о нарушенных клятвах и хладнокровно убитых братьях.
— Как и у меня, — произнес Локен.
Но Рогала Дорна уже не было.

Глава 9
ВСПОМНИТЬ ЛУНУ. ДОБРАЯ ОХОТА. ПРОВОКАТОР

Фронтальная дуга высокого сводчатого стратегиума «Духа мщения» была образована громадным куполом из стекла, сквозь которое можно было разглядеть чернильную тьму внутренней планетарной сферы Молеха. Немногочисленные видимые источники света представляли собой нестойкие отражения от бронированных корпусов звездолетов всех видов и размеров. «Дух мщения» сопровождала завоевательная армада, которая окружила флагман Луперкаля, словно крадущаяся охотничья стая, и затягивала петлю вокруг Молеха.
Утопленные световые сферы заливали зал под куполом сиянием, которого тот не знал со времен войны против Аурейской технократии. В центре стратегиума было установлено громадное возвышение из оуслита высотой в метр и диаметром в десять. Когда-то оно было частью Двора Луперкаля — стол для собраний, трибуна для обращений и, не столь давно, жертвенный алтарь.
Аксиманду казалось, что тот этап прошлого легиона был лишь первым шагом его продолжающейся трансформации — очередным изменением, которое он принял столь же твердо, как собственный осенний аспект. Последняя пролившаяся на эту поверхность кровь принадлежала предполагаемому союзнику, архипланировщику и манипулятору, амбиции которого, в конце концов, вышли за пределы возможностей.
Змея Эреб, восхваляющий себя самозваный пророк восстания. Хнычущий, лишенный кожи и власти, подлый заговорщик сбежал с «Духа мщения» в неизвестном направлении.
Аксиманд не жалел о его уходе.
Окровавленные трофеи и декорации, сопровождавшие его учения, также исчезли. Их сорвало в пустоту при столкновении с пылающим ударным кораблем убийцы из клады. Адепты Механикум в темных одеяниях и бормочущие, окутанные тенями таллаксы вернули стратегиуму его былое величие. Там, где прежде имперские орлы взирали сверху вниз на собравшихся воинов, теперь наблюдало за происходящим Око Хоруса.
Смысл был очевиден.
«Дух мщения» вновь стал кораблем магистра войны, а тот — его командующим. Это было новое начало, обновленный крестовый поход под стать тому, что увел их к самым пределам космоса по кровавому пути из приведенных к Согласию миров. Луперкаль уже покорял эти планеты и собирался покорить их снова, творя Империум Новус из пепла прежнего.
Морниваль стоял вместе со своим повелителем на оуслитовом возвышении. Искусно встроенные в верхние грани линзы проецировали трехмерную карту пространства ближней системы Молеха.
Малогарст постучал по поверхности инфопланшета, и обновившиеся символы, моргнув, ожили. Больше кораблей, больше защитных мониторов, больше минных полей, больше пустотных ловушек, больше нейтронных петель, больше орбитальных оборонительных платформ!
— Суматошно, — заметил Аксиманд.
— Много кораблей, — с удовольствием согласился Абаддон.
— Ты уже думаешь, как подобраться поближе для штурма?
— Да я уже знаю, как, — произнес Первый капитан, сперва мы…
Хорус поднял руку в перчатке, упреждая стратагему Первого капитана.
— Подожди, Эзекиль. Вы с Аксимандом опытны в этом, и пробить брешь едва ли станет испытанием ваших сил. Давайте оценим нрав свежей крови, которую вы добавили в состав.
Ноктюа с Кибре вытянулись, а Хорус сделал жест в направлении окруженной гирляндами огней сферы Молеха посреди освещенного дисплея.
— Вам знаком жар мечей и болтеров, но покажите мне, как бы вы раскололи кольцо Молеха.
Как и ожидал Аксиманд, первым заговорил Кибре.
Он подался к проекции и, обводя рукой орбитальные орудийные платформы с их блоками торпед и макропушек, произнес:
— Удар копьем сквозь их флот — в самое сердце пушек. Подавляющий, быстрый и жесткий натиск в центре. Фланговые волны сгонят их корабли на лезвие нашего копья.
Аксиманд с удовольствием увидел, как Грааль Ноктюа покачал головой.
— Ты против? — спросил Малогарст, также заметивший это движение.
— В принципе, нет, — сказал Ноктюа.
Хорус рассмеялся.
— Способ политика сказать «да». Неудивительно, что он тебе так нравится, Мал.
— План разумен, — произнес Абаддон. — Я бы поступил так же.
— И почему это меня не удивляет? — ухмыльнулся Аксиманд.
— Пусть твой маленький сержант расскажет нам, что бы он сделал, — проворчал Абаддон, пренебрегая проявлениями благовоспитанности.
Лицо Ноктюа превратилось в холодную маску.
— Эзекиль, мне известно, что я новичок в Морнивале, но если ты назовешь меня так еще раз, у нас возникнет проблема.
Абаддон пробуравил Ноктюа взглядом, однако Первый капитан сознавал, что перешел границы. Имея на своей стороне магистра войны, Абаддон мог позволить себе любезность, не потеряв при этом лица.
— Мои извинения, брат, — произнес он. — Я слишком долго пробыл в обществе юстаэринцев, чтобы помнить о хороших манерах. Продолжай. Как бы ты улучшил гамбит Головореза?
Ноктюа наклонил голову. Он был удовлетворен, что добился своего, и ему хватало здравомыслия понять: он только что проверил пределы прочности своего положения. Аксиманд задумался, когда же это Морниваль стал таким сложным, что воину приходится следить за своими словами при братьях.
Ответ пришел скоро.
Оказалось, с тех пор, как двое, чьи имена никогда нельзя было произносить, нарушили настолько естественное, что даже не осознаваемое ими равновесие.
Ноктюа взял у Малогарста инфопланшет и изучил дисплей. Его взгляд метался между содержимым и голограммой. Аксиманду нравилась его дотошность. Она была под стать его собственной.
— Итак? — сказал Хорус. — Лев Гошен утверждает, что у тебя дерзкий голос, Грааль. Воспользуйся им. Просвети нас.
— Луна, — произнес Ноктюа с ухмылкой дикого волка. — Я бы вспомнил Луну.

«Просвещение Молеха» был быстрым кораблем. Быстрейшим во флоте, как любил хвастать его командир. Капитан Аргаун пользовался малейшим поводом, чтобы превозносить достоинства своего корабля — эсминца типа «Кобра» с двигателями, которые лишь тридцать лет назад прошли капитальный ремонт, и с вышколенным экипажем.
И что более важно, «Просвещение Молеха» успел вкусить крови, чего нельзя было сказать о большинстве звездолетов боевого флота Молеха.
Капитан Аргаун сражался с налетчиками-ксеносами и с орудовавшими годами предприимчивыми пиратскими катерами из астероидного пояса в центре системы. В нем грамотно сочетались агрессивность и профессионализм.
И что самое главное, ему везло.
— Как они смотрятся, мистер Кайру? — спросил Аргаун, откинувшись на своем капитанском троне и отстукивая на встроенном инфопланшете обновленные командные замечания. Позади него младший рядовой состав выдирал из лязгающих самописцев свитки с приказами и бежал их исполнять.
— Никаких изменений поведения, скорости или строя, капитан, — отозвался лейтенант Кайру со своего места над бригадами боевых ауспиков. — Крупные силы в авангарде, по меньшей мере, семь кораблей. Остальная часть флота следует расширяющимся фронтом позади, за ними — грузовые транспорты и челноки с титанами. Похоже на развертывание окружения планеты.
Аргаун заворчал и поднял взгляд на обзорную панель — сплющенный, окантованный сталью эллипс, куда загружали позиционную информацию многоуровневые ряды встроенных сервиторов.
— Стало быть, стандартная тактика легионов, — произнес он практически с разочарованием. — Я ожидал от магистра войны большего.
Обзорную панель заполнила вращающаяся сфера пространства атаки, освещенная опознавательными значками и проматывающимися потоками данных. Некоторым капитанам нравилось видеть открытый космос, но Аргауну подобное всегда представлялось совершенно бессмысленным. Учитывая дистанции в пустотной войне, самое большее, что мог увидеть капитан, да и то если повезет, — это мерцающие точки света, исчезающие сразу после появления.
Он увеличил проекцию поля боя. Руны-сигнификаторы определили большинство кораблей приближающегося флота.
Гвардия Смерти и Сыны Хоруса.
Ни тот, ни другой легионы не отличались изяществом. Оба были знамениты свирепостью. Именно на последнем качестве и строилась провоцирующая стратегия адмирала Бритона.
«Просвещение» возглавляло быстроходную флотилию из шести скоростных ударных кораблей, и их задачей было заманить предателей под зубы орбитальных платформ.
— Вот ты где, — произнес Аргаун, выделяя алый символ, отображающий «Дух мщения», и почувствовал, как по его аугметическому позвоночнику прошла дрожь предвкушения. «Просвещение» и сопровождавшие его корабли находились далеко за пределами досягаемости орбитальных пушек. Они были без прикрытия, однако Аргауна это не тревожило. Он слышал, как Тиана Курион говорила, что легионы в бою подобны богам войны, но это был типичный армейский бред.
В пустоте воинская доблесть не стоила ничего.
Выстрел лэнса или взрыв торпеды с равной легкостью убивал как легионера, так и палубного чернорабочего, а любой капитан, которому хватило бы безалаберности подпустить корабль Космического Десанта на достаточно близкое расстояние, получил для начала абордаж, а после и все остальное, что предполагается получить в подобной ситуации.
— Время до огневого контакта?
— Восемь минут.
— Восемь минут, принято, — произнес Аргаун, открывая канал вокс-связи с остальной частью провоцирующей группы.
— Всем капитанам, мои поздравления, — сказал он. — Начинайте процедуры запуска носовых торпед. Полный охват и доброй охоты.
— Торпеды в пустоте, — произнес Малогарст, наблюдая, как по дисплею плинта поползли голографические залпы.
— Время до столкновения? — спросил Хорус.
— Сэр, вам действительно нужно, чтобы я вам это сообщал?
— Нет, но все равно скажи, — отозвался Хорус. — Они играют свою роль, давай позволим им думать, что и мы играем нашу.
Малогарст кивнул и прикинул время полета вражеских торпед.
— По-моему, девяносто семь минут.
— На самом деле, девяносто пять, — произнес Хорус, складывая пальцы пирамидой и наблюдая за неотвратимо разворачивающейся перед ним битвой.
— Девяносто пять, да, — сказал Малогарст, когда боевые когитаторы подтвердили расчет магистра войны. — Простите меня, сэр, мне долго не приходилось исполнять обязанности на палубе. Я не питаю никакого энтузиазма к этому делу.
Хорус отмахнулся от извинений Малогарста и согласно кивнул.
— Я всегда ненавидел войну в пустоте сильнее, чем все прочие виды боя.
— Тем не менее, как и во всех видах войны, вы в ней преуспели.
— Командующему не следует слишком отстраняться от накатывающихся метаморфоз битвы, — произнес Хорус, как будто Малогарст ничего не говорил. — Я — существо, сотворенное для войны примитивных масштабов, где разменной монетой смерти выступают сила, масса и храбрость.
— Иногда я почти скучаю по этому, — отозвался Малогарст. — Простота открытого поля боя, заряженный болтер в руке и враг, которого нужно убить.
— Все уже давно не так просто, Мал.
— Да и было ли…
— Да уж, — согласился Хорус.
Еще одна истина относительно пустотной войны заключалась в том, что пока боевые корабли не сходились в смертельной схватке, можно было только ждать. Скорость сближения противостоящих авангардов была огромна, но столь же огромны были и расстояния между ними.
Когда же приходила смерть, она действовала быстро.
Обе авангардные флотилии извергли артиллерийские залпы. Каждая из торпед имела длину пятьдесят метров и представляла собой громадную ракету с необыкновенно смертоносной боеголовкой. Когда множество торпед рванулось из пусковых труб, носовые батареи ударили шквалом бронебойных снарядов.
Все залпы были беззвучны в пустоте, однако по каждой из оружейных палуб разносилось страшное эхо, похожее на бой барабанов титанических надсмотрщиков за рабами, которое оглушало всех, кто еще не утратил чувствительность к бесконечному грохоту.
Между флотами перекрещивались мерцающие плазменные трассы, которые затем расходились в поисках цели.
Первая кровь осталась за «Просвещением». Движущаяся по спирали торпеда, выпущенная из труб правого борта мастером-командором Гуннером Вордхином и его заряжающей командой из семидесяти человек, пробила бронированную обшивку фрегата Сынов Хоруса «Ракша».
Столкновение инициировало второй двигатель внутри торпеды — он сбросил главную боевую часть в центр цели. Словно убийца с арены, клинок которого нашел трещину в доспехе противника, торпеда прорвалась сквозь десятки переборок, а затем основная боеголовка взорвалась в самом сердце звездолета.
Киль «Ракши» переломился пополам, и больше четверти семисотенного экипажа испепелила буря атомного пламени. Листы бронированной обшивки разлетелись, словно колышущиеся паруса в шторм. Сжатый кислород мгновенно выгорал по мере того, как отсек за отсеком раскрывались навстречу пустоте. Обломки, оставшиеся после гибели фрегата, продолжили движение вперед расширяющимся конусом разваливающегося железа, словно залп дроби из картечницы стрелка.
Следующие попадания достались имперскому эсминцу «Непреклонная решимость»: торпеда в заднюю четверть и заряд лэнса, срезавший командную башенку. Корабль нарушил строй, описывая дугу, разворачиваясь вокруг вертикальной оси и извергая кометный хвост обломков и сброшенных плазменных паров. Не имея капитана и командной палубы, которые могли бы скорректировать курс, корабль удалялся от авангарда, пока бушующий внутри корпуса огонь, наконец, не добрался до нижних складов и не разорвал его сферой бурлящего пламени.
В быстрой последовательности было подбито еще три корабля: «Право Девайнов», «Возвышение Хтонии» и «Жнец Барбаруса». Пара кумулятивных зарядов пробила носовую броню имперского корабля, и струя перегретой плазмы с ревом прошла по всей его длине. Выпотрошенное жгучим огнем «Право Девайнов» взорвалось несколько секунд спустя, когда воспламенились его арсеналы. От эсминца Гвардии Смерти остались только радиоактивный остов и критическое излучение реактора, светящееся, будто маяк, на предупреждающих ауспиках имперцев. Фрегат Сынов Хоруса исчез, потеряв ход; его системы питания и жизнеобеспечения отказали в первый же миг столкновения.
Оба авангарда были побиты, однако кораблям изменников пришлось хуже. В авангарде магистра войны осталось четыре пригодных к бою звездолета, хотя все они получили попадания при первых выстрелах стычки.
Их капитаны жаждали крови и подстегнули свои двигатели, стремясь вгрызться во врага на близкой дистанции. Позади флотилии Гвардии Смерти и Сынов Хоруса последовали их примеру.
Они собирались вступить в бой и отомстить за мертвых.
Имперским кораблям предстояло узнать, что значит противостоять магистру войны.
Однако боевой флот Молеха не намеревался сходиться лоб в лоб с гораздо более крупной армадой. Как только артиллерия ударила по авангарду изменников, капитан Аргаун отдал провоцирующему флоту приказ разворачиваться. Его оставшиеся корабли помчались обратно к Молеху, под прикрытие его орбитальных орудийных платформ.
И, как и планировал лорд-адмирал Семпер, флот магистра войны, которому пустили кровь, устремился в погоню.

— Он говорит, Луну вспомнить, — проворчал Абаддон. — Можно подумать, кто-то из хтонийцев вообще участвовал в том бою.
Первый капитан не мог издать ни звука в ледяном вакууме могильного корабля, и его голос прозвучал в воксе шлема Калуса Экаддона.
Тот не ответил: действовали строгие протоколы вокс-молчания. Но разве такие банальности, как прямое распоряжение магистра войны, тревожили когда-то Эзекиля Абаддона?
— Вспомнить Луну, — повторил он. — Ага, мы двести лет пытались забыть Луну.

На флагманском мостике «Стража Аквината» лорд-адмирал Бритон Семпер удовлетворенно наблюдал за сражением, развернувшимся на центральном гололите. Он прохаживался, заложив руки за спину. За ним на шипящих поршневых ногах следовала когорта из девяти таллаксов. От низкого гудения их молниевых пушек у него на загривке топорщились волоски.
Он говорил себе, что это из-за их странного оружия.
Семперу не нравились безликие кибернеты; его всегда нервировал тот факт, что внутри бронированного саркофага присутствуют какие-то останки живого существа.
И все же, они хотя бы не разговаривали, если он к ним не обращался, в отличие от Проксимона Тархона из прикрепленного к кораблю подразделения Ультрамаринов, который без спроса предлагал тактические советы, будто провел на борту боевого корабля большую часть своей жизни.
Во имя Трона, Тархон был всего лишь центурионом, но все равно вел себя так, словно «Страж Аквината» был его личным кораблем в легионе.
Для Механикум и флота флагман Семпера был гранд-крейсером типа «Мститель», что отчасти передавало величие корабля, но совершенно не передавало его свирепость. Бритон Семпер входил в экипаж «Стража» с момента своего поступления на службу еще на «Кипра Мунди» и точно знал, насколько это беспощадная боевая машина.
Его стиль атаки был лишен утонченности. Он не владел изящными манерами ведения боя и был кровожаден, как голодная крыса, выпущенная из заточения. «Страж Аквината» — артиллерийский корабль, кувалда, что дожидается своего часа. Как только вражеский строй растянется, она ворвется в просвет и грянет дьявольскими бортовыми залпами со множества орудийных палуб.
— И впрямь добрая охота, Аргаун, — прошипел Семпер, когда израненные корабли провоцирующего флота с трудом вошли в радиус действия орбитальных боевых платформ.
— Разбил этим вероломным ублюдкам нос и еще добавил. Клянусь Марсом и всеми его красными клинками, добавил!
Это было преувеличением ущерба, нанесенного провоцирующим флотом, однако щедрая оценка должна была разогреть кровь экипажа. При упоминании о Красной планете таллаксы вытянулись, и непонятно почему — то ли из гордости, то ли рефлекторно.
Сколь бы впечатляющей ни была атака Аргауна, она служила лишь прелюдией к настоящему сражению. Семпер окинул диспозицию своего флота критическим взглядом и остался доволен.
Сорок два имперских корабля были распределены по трем атакующим формациям: мощный центр из фрегатов и эсминцев и быстрые крейсеры на флангах. Перед флагманом двигались два «Готика» — «Наставление огнем» и «Слава Соляра». Оба сражались при отвоевании родной системы и, как и «Страж Аквината», являлись сокрушителями строя, вооруженными бортовыми лэнсами, которые наверняка должны были учинить ужасное разрушение среди кораблей изменников.
В левой боевой группировке находился бронированный кулак Семпера.
«Адранус» принадлежал к типу «Доминатор», и его нова-пушке предстояло создать разрыв, который расширят Семпер и «Готики».
Объединенные флотилии Сынов Хоруса и Гвардии Смерти яростно преследовали корабли, причинившие им вред. Как сообщил Аргаун, вражеские армады направлялись окружать Молех, однако оставили в центре массу для нападения на орбитальную оборону и боевой флот Молеха.
Семпер увидел построение для планетарного штурма из учебника, которое любой кадет-первокурсник узнал бы по трудам Рьютера, Дуилия или же И Сун Шина.
— Должно быть, они о нас невысокого мнения, раз наступают так примитивно, — произнес Семпер достаточно громко, чтобы его услышал палубный экипаж. — Вот вам и опасения капитана Саликара, что нас превзойдут в бою.
И все же, несмотря на показную похвальбу, Семпер не питал иллюзий касательно крайней опасности надвигающегося на Молех врага. Он изучал тактику магистра войны в ходе Великого крестового похода. Тот атаковал жестоко, без пощады, и враги практически никогда не замечали приближения гибели.
Это же наступление казалось почти комичным своей простотой.
«Чего же он не видит?» 
Флотилии магистра войны окажутся в радиусе досягаемости орбитальных станций за его спиной менее чем через три минуты.
На гололите мерцали подтвержденные огневые расчеты, полученные от старших артиллеристов.
Он уже авторизовал капитанские полномочия для всех командующих платформ. Те знали свое дело и не нуждались в его указаниях, чтобы расправиться с предателями.
И все же назойливое сомнение, заползшее в мысли при виде столь примитивного штурмового построения, никак не отступало.
«Что же я упускаю?» 

У магистра платформы Панрика на борту орбитальной станции «Вар Зон» было изобилие оружия: торпедные блоки, ракетные шахты, защитное орудие ближнего радиуса, ионные щиты, электромагнитные толкатели, а также многие батареи макропушек.
Всем не терпелось вступить в бой.
— Системы вооружения полностью готовы, — доложил палубный офицер. — Перенос командных полномочий. На старт.
Панрик кивнул. Они вышли на полную готовность слегка медленнее, чем ему бы хотелось. Но в пределах допустимых погрешностей, так что не было смысла устраивать сцену прямо сейчас.
— Старт, — произнес Панрик, вставляя серебряное командирское кольцо на своем правом указательном пальце в прорезь на троне. Повернулся и беззвучно выговорил коды допуска.
Зажимы зафиксировали его шею, и жужжащий вращающийся соединительный штекер вошел в разъем блока мыслеуправления, просверленный в позвоночнике.
Его захлестнуло информацией.
Теперь он имел доступ к каждому наблюдательному прибору и ауспику на огромном полумесяце платформы. Его природное зрение угасло, на смену пришел сенсориум с комплексом векторов подхода, скоростей сближения, углов отражения и расчетов целенаведения.
Панрик в буквальном смысле стал  орбитальной платформой «Вар Зон».
Сквозь него лилось мощное ощущение могущества. Он вздрогнул от жжения при соединении и наплыва входящей информации, однако это прошло, когда таламус и затылочную долю затопили улучшающие мышление стимуляторы.
На затылке Панрика открылись имплантированные вентиляционные отверстия, позволяющие сбрасывать жар, порожденный разогнанным мозгом.
— Есть командные полномочия, — отозвался Панрик, переключаясь между локальным ауспиком и данными, поступавшими с логистеров атаки «Стража Аквината». Вражеский флот приближался быстро и упорно, намереваясь накатиться прямо на орбитальную оборону и пробиться сквозь нее без серьезного ущерба для себя.
Дерзкая стратегия, но рискованная.
«Слишком рискованная»,  — подумал Панрик, бросив взгляд вниз, на колеблющуюся линию орбитальных станций и дымку минных полей, растянувшихся между ними мерцающими самоцветами.
Панрик потянул шею и согнул пальцы.
В ответ системы вооружения пришли в боевое положение.
— Ну, подходите, — обратился он к приближающимся флотам и затем — к орудийной системе: — Дай им свой лучший выстрел.

00:12 
Аксиманд наблюдал, как под ним вращается пестрый серо-зеленый шар Молеха. Близко, очень близко. Кинетические крепления покрылись узорами льда, а на броне товарищей-воинов проявилась паутинка изморози. Последние шестнадцать часов он следил за тем, как таймер в углу визора ведет обратный отсчет.

00:09 
Бездействие не для него. Оно не подходило никому из них, однако Аксиманд хотя бы научился с ним мириться. Эзекиль с Фальком — рыскающие гончие, наслаждающиеся быстрыми убийствами. Тактика выжидания не для них. Аксиманд же, напротив, он — как натянутая тетива. Но даже для него это долгое и неподвижное бдение стало испытанием.

00:05 
Как он подозревал, Ноктюа мог пересидеть их всех.
Аксиманд едва не улыбнулся, задумавшись, сколько времени прошло перед тем, как Эзекиль нарушил протокол вокс-молчания. Немного. Аксиманд вспомнил истории о падении Луны.

00:02 
Он вспомнил химерических чудовищ культов Селены: сплетенное генетическим путем биологическое оружие, нечленораздельно бормочущие безумные машины для убийств, состоящие из плоти и кислоты. Вспомнил рассказы о резне. Несдержанным, диким и свирепым еще предстояла дисциплинарная закалка Луперкаля.
О, каким знаменитым стал крик о капитуляции.
«Отзовите своих волков!» 

00:00 
— Копье, — произнес Аксиманд. — Запуск.

— Контакты! — закричал палубный офицер.
Панрик заметил их еще долю секунды назад, но сбросил со счетов из-за расположения позади и ниже «Вар Зон». Они были едва заметны — всего лишь мерцание.
Они не могли оказаться врагом.
Однако с каждым мгновением они становились отчетливее.
— Неисправные мины? — предположил магистр ауспика. — Или гиперускоренные обломки, попавшие под вспышку наблюдательного сканера?
Панрик не нуждался в улучшающих мышление наркотиках, чтобы расслышать в голосе человека отчаянную надежду. Ему было прекрасно известно, что это за сигналы. Чего он не знал, так это как, черт побери, они там оказались.
— Могильные корабли! Трон, это могильные корабли! — произнес магистр ауспика. — Я слышал об этой тактике, но считал, что это просто миф.
— Попади в меня «Адский клинок»! Что такое могильные корабли?
— Могильные корабли, — повторил магистр ауспика. — Корабли, которые запускаются в пустоту, а затем полностью отключаются, сбрасывают атмосферу и летят к цели. Они не излучают никакой энергии, поэтому их практически невозможно засечь, пока они не запустят реакторы. И еще от них практически невозможно уклониться.
— Н-да, «невозможно» здесь явно недостаточно, — сказал Панрик. Каждое стремительное движение его глазного имплантата меняло приоритеты ведения огня. — Переназначить батареи от Теты до Лямбды на эшелонированный обстрел нижней орбиты. Только атмосферные взрывы. Наши снаряды не должны падать на поверхность. Нижним торпедным ячейкам пересчитать огневые расчеты, и кто-нибудь, соедините меня с лордом-адмиралом.
Два корабля возникли прямо над ним, еще дюжина вырвалась из-за сети орбитальных платформ. Они появились из ниоткуда, отклик сканеров от их корпусов становился все четче по мере того, как спящие реакторы быстро набирали обороты до готовности, а ауспик целенаведения прочесывал платформу в поисках уязвимых мест.
Панрик почувствовал через связь по блоку мыслеуправления с наружными системами «Вар Зон» дрожь от попаданий по корпусу выпущенных в упор торпед. Он скривился от симпатической боли. Бронебойные, не разрывные боеголовки.
Сенсориум заполнили предупреждения о пробоинах в корпусе и отказе систем. Возникшие корабли хлестали по ним ужасающе точным огнем.
Системы обороны «Вар Зон» взрывались одна за другой.
— Они собираются взять нас на абордаж, — произнес Панрик, пораженный тошнотворным ужасом.

Именно для такого боя он и был рожден.
Низко пригнув голову за щитом прорывника, продвигаться вперед. Улучшенное лезвие Скорбящего с легкостью рассекает мясо, кости и броню.
Абордажная торпеда дымилась и завывала в расколотом подбрюшье орбитальной платформы. С перегретого корпуса стекал тающий лед, а изнутри хлынули прорывники Сынов Хоруса.
Посланная для их перехвата группа быстрого реагирования была ликвидирована — смертные в экзоброне. Хорошо обученные и защищенные, теперь они — всего лишь требуха и мясо, разбросанное, словно отходы на бойне.
Йед Дурсо, второй капитан Пятой роты, а также пять воинов в сильно укрепленных доспехах и со щитами образовали клин, на острие которого находился он. На визоре возникли тактические экраны: схемы, задачи, прицельные рамки. Еще один таймер. Этот был даже важнее предыдущего.
«Вспомнить Луну»,  — сказал Граэль Ноктюа.
Аксиманд запрокинул голову и завыл.
И позволил грубой жестокости поглотить его.

Первым предостережением стал проблеск блуждающего огня. Между двумя основными опорами командного центра орбитальной платформы «Вар Зон» проскочила трескучая дуга синей телепортационной вспышки. В ушах затрещало. Спустя несколько секунд жестокий удар вытесненного воздуха разбил все инфопланшеты в радиусе двадцати метров от точки переноса.
Эзекиль Абаддон, Калус Экаддон и шестеро юстаэринцев стояли кругом, лицом наружу. С их глянцево-черной брони струилась призрачная дымка от телепортационной вспышки. В середине кольца терминаторов стоял укутанный капюшоном жрец Механикум, сгорбленное существо с множеством конечностей, светящимися линзами глаз и шипящей пневматикой.
Младшие офицеры едва ли успели заметить огромных убийц до того, как их скосила опустошительная буря огня из комби-болтеров.
— Убить всех, — распорядился Абаддон.
Юстаэринцы разошлись, извергая выстрелы, казавшиеся беспорядочными, но при этом сверхъестественно точные. Приказы магистра войны были однозначны. Защитные платформы надлежало захватить целыми.
За считаные мгновения это было исполнено.
Абаддон подошел к трону в сердце командного центра. Там сидело хнычущее ничтожество, обгадившееся и рыдающее, с крепко зажмуренными глазами, будто это могло его спасти. Абаддон сломал ему шею. Затем сорвал обмякший мешок с костями с трона, не удосужившись расстегнуть шейный зажим. Голова магистра платформы оторвалась и запрыгала по палубе, пока не остановилась у панели вооружения.
— Ты, — рявкнул Абаддон, делая жрецу Механикум знак выйти вперед. — Сажай свой зад и заставь эту штуку стрелять.

Сражение в Мавзолитике было кровавым, однако Грааль Ноктюа знал: исход битвы был предопределен. Бой в сердце «Вар Криксиа» являлся точно таким же. Ее защитники были хорошо обучены, вооружены и дисциплинированы.
Однако им еще не доводилось сражаться против транслюдей.
Заколдованные существовали всегда, отделение ни разу не исключали из боевого порядка 25-й роты. Смерть время от времени меняла его структуру, однако линию преемственности можно было проследить от нынешнего состава до самого основания.
Ноктюа пробивался по оси правого борта, слегка загнутому переходу, что шел от одного зубца полумесяца станции к другому. От основной оси, словно ребра, наискось ответвлялись проходы, и именно из этих наклонных коридоров их и пытались сдержать смертные в экзоброне.
Не действовало.
Прорывники надвигались быстро и упорно, бегом в низком приседе. Щиты подняты, головы опущены, болтеры зафиксированы в пазах верхних кромок. Ревущие потоки миниатюрных ракет молотили по основной оси, убивая все, что осмеливалось показаться. По наступающим легионерам били автоматические станки, но их быстро брали в вилку и рвали в клочья огнем болтеров.
Из гнезд на потолке и скрытых в стенах контейнеров раскрывались стационарные огневые точки. Гранатометы выбрасывали фраг- и крак-бомбы. Боевая броня выдерживала большую часть из этого. Воины легиона топали вперед сквозь едкое пекло из кровавого пара и желтого дыма.
Ноктюа двигался за стеной щитов, плотно прижав к плечу болтер. Впереди, в узком участке коридора он разглядел баррикаду из твердой пластали и искажающие свет рефракторы. В мареве двигались громоздкие фигуры.
По щитам со скрежетом ударил шквал огня автопушки. Керамит и сталь раскалывались. Послышалась и стрельба из другого оружия. Громче, жестче и с более сильным, более смертоносным звуком выстрела. Легионер зарычал от боли, когда заряд нашел разрыв между щитами и разнес ему коленную чашечку.
«Массореактивные». 
Снаряд срикошетил от усиленной кости и пошел вниз по голени воина. Он разорвался в лодыжке, уничтожив ступню. Волоча за собой изодранные остатки того, что было ногой, на жгуте изувеченных сухожилий, словно гротескное подобие тюремной цепи с шаром, воин не отставал от товарищей-щитоносцев.
Через верхние кромки щитов Ноктюа видел тени защитников. Это было все равно, что смотреть сквозь пластину вымазанного жиром стекла. Они были крупными, даже крупнее самых больших экзокостюмов смертных, и Ноктуа пребывал в замешательстве, пока случайный проблеск света сквозь рефракторы не одарил его мимолетным видением кобальтово-синей и золотой брони, выполненной из перламутра Ультима.
— Противник из легиона! — закричал он. — Ультрамарины!
Еще один залп жестоких раскатистых выстрелов. Двое прорывников упали. Затылок шлема одного превратился в дымящуюся раскуроченную воронку. Голова второго болталась за спиной, горло разорвало до позвоночника.
Наступление ослабло, однако не прекратилось. Шедшие позади легионеры подхватили упавшие щиты и выровняли шеренгу. Один погиб, не успев полностью поднять щит, пара болтерных зарядов отделила плечи от ребер. Другой опрокинулся без головы, снаряд вошел точно в паз для болтера.
Настала очередь Ноктюа, и он пригнулся, чтобы схватить щит прежде, чем тот упадет на пол. В кромку щита ударил выстрел, и Ноктюа почувствовал, как раскаленный край заряда прочертил линию поперек его лба, где была выгравирована метка Морниваля.
Он вставил болтер на место.
— Вперед, — произнес он. — Остановимся — умрем.
Из одного из косых коридоров раздалась пальба.
Огонь стабберов, пушечные залпы и фыркающие залпы флешетт.
«Зажать нас на одном месте при помощи сил легиона, а затем задавить подразделениями смертных, которые стреляют с боков и с тыла. Умно. Практично».
Они могли бы пробиться. Отступить, перегруппироваться. Найти обходной путь. Но это бы заняло время. Время, которого не было у флота, если тот не намеревался оказаться растерзанным пушками «Вар Криксиа».
Нет, отступление — не вариант.
И внезапно оказалось, что оно не требуется!
Из косого коридора донесся воющий вопль, и в схватку бросилась группа воинов в темной броне. Они двигались, словно бегуны-акробаты, используя для толчков вперед как пол, так и стены.
Они врезались в баррикаду, будто снаряд пушки-разрушителя, разнеся ее на куски жестоким ударом. Некоторые из них стреляли из болтеров и орудовали клинками, другие же просто рвали врагов чем-то похожим на имплантированные когти. Кровь хлестала катастрофическими гейзерами, жестокость выходила за пределы всего, что когда-либо доводилось видеть Ноктюа. Рефракторы погасли с пронзительным визгом, и показалось то, что до этого оставалось скрыто.
Ноктюа думал, что подкрепление — это другое отделение 25-й роты, однако это оказалось не так. Но все же они были Сынами Хоруса — или были ими когда-то: на их доспехах смешивались болотная зелень, черная копоть и хлопья крови. Некоторые не носили шлемов, их лица постоянно менялись и были покрыты струпьями от вырезанных ран.
Их сопровождал смрад горелого мяса. Рефракторов больше не было, но Ноктюа до сих пор казалось, что воздух между ними чем-то загрязнен. Ультрамаринов кромсало на части нечеловеческой силой, превосходившей даже мощь транслюдей. Конечности отрывало от наплечников, когтистые кулаки пробивали нагрудники и выдирали из расколотых грудных клеток сердца с плотной мускулатурой.
Ноктюа наблюдал, как один из дымящихся воинов свернул с горжета шлем вместе с головой и все еще соединенным с нею хребтом. Он размахивал всем этим, словно шипастым цепом, забив насмерть еще одного из XIII легиона.
Воин раскинул руки и взревел. Его пасть казалась красным жерлом преисподней. Шею и щеки покрывали шрамы, из двух старых ран в груди сочился ядовитый дым.
Шок приковал Ноктюа к месту.
Гер Геррадон, который дал свой последний бой на Двелле.
Ноктюа встретился с Геррадоном глазами и увидел по ту сторону этого взгляда безумие — злобное пламя и пылающую в его оковах душу. Это продлилось лишь мгновение, и Ноктюа отбросил ужас перед тем, во что превратился Геррадон.
Ультрамарины были мертвы, они более не представляли угрозу.
Пора разобраться с живыми врагами.
— Сменить направление! — приказал Ноктюа. Подняв щиты вверх, их носители повернулись на месте, а стоявшие позади воины протолкнулись мимо. Одним плавным маневром весь строй Заколдованных развернулся.
Огонь болтеров беспощадно ударил по смертным солдатам, и те остановились при виде внезапного разворота. После смерти своих союзников из легиона люди поняли, что бой окончен, и побежали.
Ноктюа раздражала перспектива позволить им уйти, но он сам разработал этот план и уже отставал от графика. Было необходимо, чтобы пушки «Вар Криксиа» стреляли по правильным целям.
Ноктюа обернулся посмотреть, чем заняты Гер Геррадон и его воины. Ему не хотелось выпускать их из поля зрения даже на секунду.
Они стояли на коленях.
И пировали убитыми ими Ультрамаринами.

Глава 10
Я ХОЧУ ЭТОТ КОРАБЛЬ. МАГИСТР ВОЙНЫ. БЕЗБИЛЕТНИК

Хорус вернулся на мостик. Когда могильные корабли сблизились с орбитальными станциями, он удалился в личные покои, предоставив Малогарсту наблюдать за грядущей атакой.
Стратегиум был крупным, просторным и сводчатым помещением, однако показался тесным после возвращения магистра войны в полном боевом облачении. И тот вернулся не один, с ним пришел Фальк Кибре и двадцать юстаэринцев с прорывными щитами.
Шлем Кибре висел у него на поясе. На его лице читался восторг, столь разительно отличавшийся от горькой обиды, что появилась, когда магистр войны вывел его из состава штурмовых подразделений. Теперь же он отправлялся в бой рядом с магистром войны, а у Сынов Хоруса не существовало большей чести.
— Итак, вы все еще намерены это сделать? — спросил Малогарст.
— Мал, я хочу этот корабль, — ответил Хорус, крутя плечами и лязгая броней, чтобы расслабить мышцы под ней. — И я давно не практиковался.
— Сэр, советую еще раз. Вам не следует этого делать. — Опасаешься, что меня ранят, Мал? — поинтересовался Хорус, снимая с пояса Сокрушитель миров. Рукоять булавы была длиной в рост смертного мужчины. Смертоносно для противника из легионов, абсурдно и избыточно для простых людей.
— Это ненужный риск.
Хорус хлопнул бронированным кулаком по плечу Головореза. Гулкий звон металла эхом прокатился по стратегиуму, словно гром.
— Меня защитит Фальк, — произнес Хорус, отцепляя свой боевой шлем и водружая его на горжет. Линзы вспыхнули красным, когда включились авточувства.
Малогарст почувствовал, как по его искривленному позвоночнику прошел трепет благоговения. Хорус был мстящим ангелом, воплощением самой битвы и владыкой войны. Устрашающим и могучим. Малогарста ужаснуло, что после его ежедневных занятий с примархом чудо стало обыденностью.
— Мал, я слишком засиделся вне игры. Пора всем вспомнить, что этот бой — мой бой. Именно благодаря моим свершениям мое имя эхом разнесется в веках. Я не допущу, чтобы мои воины выиграли мою войну без меня.
Малогарст кивнул. Его убедил тот миг, когда Хорус пристегнул шлем. Он упал на колени, пусть от этого движения по сросшимся бедрам и прошел разряд жгучей боли.
— Мой повелитель, — произнес Малогарст.
— Никакого преклонения колен, только не от тебя, — ответил Хорус, поднимая советника на ноги.
— Простите, — сказал Малогарст. — Старые привычки.
Хорус кивнул так, будто люди каждый день становились перед ним на колени. Что, разумеется, так и было.
— Окропи «Дух» кровью за меня, Мал, — произнес Хорус, развернувшись и поведя юстаэринцев к посадочной палубе, где ожидала «Грозовая птица». — Я не планирую задерживаться.

«Вот оно. Вот что я упустил». 
— Могильные корабли, — прошипел адмирал Семпер, видя на гололите крупно начертанные в реальности описания из образовательного учебника времен своего кадетства. — Чертов Трон всемогущий! Могильные корабли. Они еще раз бьются за покорение Луны. Трижды проклятой чертовой Луны.
Гололит рассказывал кошмарную историю. О разорванном в клочья плане, о высокомерии и, в конечном итоге, о смерти.
— Будь это кто угодно, кроме Сынов Хоруса, я бы не поверил, — шептал Семпер. — Кому, кроме магистра войны, хватило бы безрассудства запустить четверть своего флота в пустоту и надеяться, что они прибудут вовремя и в нужное место?
Только, разумеется, магистр войны не надеялся,  что могильные корабли долетят туда, где они были ему нужны. Он знал.  Знал с очевидностью, от которой Семпера до костей продирал мороз.
— Орбитальных платформ больше нет, — произнес магистр сканеров, едва осмеливаясь верить свидетельству гололита. Семпер разделял его ошеломление.
— Хуже чем нет. Они у врага, — отозвался он, наблюдая за тем, как самые мощные платформы, «Вар Криксиа» и «Вар Зерба», раскололи орбитальные станции, не захваченные вражеским штурмом. «Вар Зон» запустила — и продолжала запускать — множество торпед по его безнадежно рассеянному флоту.
— Сражение проиграно, лорд-адмирал?
Ответ, конечно же, был очевиден, однако человек заслуживал того, чтобы получить взвешенный ответ. Лорд-адмирал окинул взглядом катастрофический крах того, что начиналось как нерушимая стратагема.
Он рассмеялся, и ближайшие таллаксы повернули свои торсы на незнакомый звук. Семпер покачал головой. Он забыл о первом правиле войны, касающемся контакта с врагом.
Правой группировки Семпера больше не было. Все корабли подло выпотрошил обстрел с захваченных орбитальных станций. Когда звездолеты дрогнули после ошеломляющего изменения расстановки сил, Гвардия Смерти нахлынула на них, словно хищники, которые из засады хватают отбившихся от стада. Каждый из имперских кораблей, оставшихся в одиночестве и задавленных числом, терзали до тех пор, пока от него не оставался лишь дымящийся остов.
Затем тупоносые таранные корабли направляли изувеченные останки во власть гравитации Молеха. Останки падали в атмосферу. За ними тянулись вниз пылающие хвосты от вхождения в плотные слои.
Семпер проследил траектории, вопреки всему надеясь, что обломки войдут в атмосферу под слишком острым углом и сгорят, не успев достигнуть поверхности. Или же под слишком пологим углом — и отскочат, отклонятся в глубокий космос.
Но кто бы ни высчитывал угол повторного входа в атмосферу, он был точен, и каждый запущенный остов должен был врезаться в Молех с кинетической энергией тяжелого боевого атомного заряда.
Сыны Хоруса роились вокруг «Адрануса». Его нова-орудие было бесполезно на ближней дистанции, а бортовые залпы не могли сдержать хищные стаи «Громовых ястребов», «Грозовых птиц» и штурмовых капсул под названием «Клешня ужаса», которые врезались в его борта.
Когда орбитальные станции обездвижили корабли сопровождения, «Доминатор» стал легкой добычей, и его выпотрошили стервятники. Неблагородная, кровавая смерть. «Доминатор» умирал тяжело.
Всплески вокса вопили о тысячах воинов легиона и тварях  из воющей тьмы, которые рвали его на части изнутри. Семпер приказал отключить вокс. Крики экипажа «Адрануса» были слишком ужасны, чтобы их слышать.
Еще продолжал держался только центр.
«Наставление огнем» совершало маневр, когда на орбитальные станции обрушились первые штурмовые команды. Его капитан отдал приказ подать на двигатели аварийный импульс, чем, несомненно, спас корабль. Пока спас. Бортовые лэнсы уничтожили «Вар Ункад», превратив в дымящиеся руины.
«Слава Соляра» горела, но продолжала сражаться. Благодаря уничтожению «Вар Ункад» она избежала полной мощи обстрела, что должен был ее обездвижить. Под роем торпед устояла горстка легких крейсеров, однако ни один из них не был в состоянии дать бой предателям. По меньшей мере, шестерых ждала смерть в пустоте через считаные минуты, а четверым оставшимся едва ли удастся сманеврировать или образовать огневую линию.

— Да, сражение проиграно, — произнес лорд-адмирал Семпер. — Об остальном умолчим.

Пять «Грозовых птиц» совершили трудный проход сквозь огонь, вылетев с «Духа мщения» на штурм. Четыре из них устремились вперед, заняв позицию рядом с пятой. Они удалялись от флагмана магистра войны, а громадные двигатели того пылали, направляя его к могучему силуэту разворачивающегося «Стража Аквината».
Два флагманских корабля сближались, словно чемпионы в горниле боя, которые выискивают друг друга среди резни.
Бою предстояло быть неравным. «Дух мщения» был стар и силен, он обладал закаленными костями, а почерневшая душа была готова вкусить крови. Между двумя кораблями проносились вспышки коллимированного света. Высокоэнергетические импульсные лазеры стремились сорвать щиты и абляционный ледяной покров.
Палуба за палубой орудий беззвучно гремели в пустоте, швыряя в разделявшее их пространство чудовищные снаряды. В категориях пустоты два боевых корабля находились на дистанции выстрела в упор. Будто два мечника, оказавшихся слишком близко, чтобы воспользоваться основными клинками, и потому скатившихся до нанесения друг другу ударов тычковыми кинжалами.
Они двигались напротив друг друга, словно величественные галеоны, безнаказанно скользя сквозь облака расплавленных обломков и кренящихся остовов. Туда-сюда проносились ураганы яркого света. Взрывы, преждевременные детонации перехваченных снарядов, трескучие дуги с визгом скребущих друг о друга пустотных щитов. Пластины корпусов гнулись и отлетали по мере того, как оба корабля обменивались ударами, словно сошедшие с ума боксеры.
За ними сияли в звездном свете потоки раскаленных обломков и мерцающие полосы замерзшего кислорода. «Готики», сопровождавшие «Стража Аквината», упорно держались рядом с ним. «Наставление огнем» и «Слава Соляра» изрыгали по «Духу мщения» тысячи тонн фугасных снарядов.
Корабль магистра войны содрогался под ударами, но его создавали, чтобы выдерживать повреждения, чтобы пробивать дорогу сквозь более жестокие бури, чем эта.
«Стойкость» появилась подло, окольным путем, под прикрытием горящих орбитальных станций и пульсирующих взрывов реакторов. Ее носовые орудия терзали «Наставление огнем» и сминали его корпус, будто огненная кувалда. Орудийные палубы подбитого корабля полыхали, а пушки строчили перед лицом атакующей «Стойкости».
Он продолжал стрелять, даже когда корабль Гвардии Смерти протаранил его посередине. Миллионы тонн быстро движущегося железа и адамантия обладали неудержимой мощью. Укрепленный носовой таран «Стойкости» разорвал ослабленную броню цели, и серая громада прошла сквозь самое сердце «Наставления огнем».
«Готик» просто перестал существовать. Его киль разлетелся, а обнажившиеся внутренние помещения непрерывно простреливались бортовыми залпами. Обломки, кружась, полетели прочь. Из рассеченных половин вырывались спиральные облака мгновенно замерзающего воздуха.
«Слава Соляра», и без того горевшая и давившаяся собственной кровью, уже перестала стрелять, и ее задняя часть исчезла в сиянии новорожденной звезды. Пробой реактора или сознательная перегрузка — это не имело значения. Над кораблем расцвела сфера раскаленной добела плазмы, окутавшая борта «Стойкости».
Вспыхнув, пламенный взрыв почти сразу же начал уменьшаться в размерах. В корпусе «Стойкости» выбило вогнутую полусферу, мощное кислородное пламя яростно бушевало, пока его не погасила пустота.
Столь серьезная рана безнадежно искалечила бы любой другой корабль, оставив его хрипеть и умирать. Однако «Стойкость» превосходила размерами даже «Дух мщения» и была создана выдерживать боль. Механизмы контроля повреждений уже загерметизировали разорванные палубы, и звездолет наклонился вбок, чтобы простреливать двигательные палубы «Стража Аквината».
Флагман лорда-адмирала Бритона Семпера был бесстрашным бойцом. Он пылал от носа до кормы, но продолжал причинять атакующим вред убийственными бортовыми залпами. На горящих стрелковых палубах мастера-артиллеристы хлестали свои задыхающиеся команды, чтобы зарядить еще один последний залп, один последний снаряд, один прощальный бортовой.
«Страж Аквината» был обречен, однако смертельному удару предстояло произойти не снаружи, а изнутри.

Две из прорывающихся «Грозовых птиц» оказались уничтоженными прежде, чем начали заход на атаку. Их просто вышибло из бытия сокрушительным штормом взрывов, заполняющих собой пространство между сцепившимися боевыми кораблями. Траекторию еще одной роковым образом изменила близко прошедшая торпеда, направив ее в пекло лазерных очередей, где она тут же взорвалась.
Две последних низко спикировали над верхней надстройкой «Стража Аквината». Они плели узоры уклонения между турелями ближней защиты и линиями обстрела. Охотящиеся хищники летели в почти самоубийственной близости от угловатого корпуса флагмана Семпера.
Пробоина в корпусе позади мостика оказалась именно там, где и ожидалось, и крылья обеих «Грозовых птиц» полыхнули, когда направленная тяга резко развернулась, чтобы скорость полета совпала со скоростью «Стража Аквината». Открылись штурмовые аппарели, и из десантных отсеков посыпались потоки тяжеловооруженных воинов.
Терминаторы, прорывники и штурмовики. Все — упорные бойцы, снаряженные для участия в войне, для победы в которой были рождены космические десантники. Жестокий ближний бой, проталкивание, работа клинками. Пылающая свалка с болтерами, ударами клинков и кровавой работой в условиях полного контакта.
Первым внутри «Стража Аквината» оказался магистр войны.

Десятиметровый проход поливали горизонтальными огненными копьями болтерных зарядов. Стрельба велась дисциплинированно. Он и не ожидал меньшего от воинов XIII легиона. Хорус чувствовал горячее дыхание выстрелов, прошедших в опасной близости. По пластинам брони била кинетическая энергия от их пролета.
Опустив перед собой щиты, скребя по палубе, прорывники Сынов Хоруса наступали сквозь гремящую ярость обороны. Стены звенели от взрывов и стрельбы. Разрывающиеся гранаты с металлическим кашлем заполняли пространство выкашивающей шрапнелью.
Слева от Хоруса Фальк Кибре палил из комби-болтера поверх кромки своего щита. Терминатор едва ли нуждался в щите, однако Фальк взял его не для собственного прикрытия.
— Малогарсту нравится со мной нянчиться, — сказал Хорус Головорезу за миг до начала штурма. — Оставь меня для него.
Фальк никогда не противоречил приказам, если их целью было сохранить ему жизнь и здоровье, и именно так и поступил.
Защитники нападали на них со всех сторон. Ультрамарины спереди, смесь одетых в панцирную броню штурмовиков, солдат Армии и скитариев — с флангов. Юстаэринцы наступали острым клином, обращенным наружу сегментированным строем болтеров, клинков и щитов.
Огонь роторных пушек молотил по щитам, лучевые резаки рассекали их линиями с белыми кромками. Даже терминаторские доспехи были уязвимы. Воин, облаченный в тактическую броню дредноута, представлял собой средоточие бронированной мощи, и единственное, что могло перед ним устоять — воин в точно такой же экипировке.
Точнее, так думал Хорус.
Упал Аргонадду. Героя Улланора рассек поперек груди шипящий лучевой резак, оставляя за собой мерзкую вонь жженого мяса. Убийцы пытались перезапустить свое оружие, с треском крутя рукоятки и накачивая зарядные меха. Хорус вскинул встроенные в перчатку болтеры. Для любого другого их пропорции были бы нелепы, однако они идеально подходили к габаритам примарха.
Между дульной вспышкой и целью на краткий миг протянулся непрерывный поток зарядов. Лучеметчики взорвались конфетти изорванного опаленного мяса и бурлящей крови.
Скитарии бросились в атаку на фланги наступающих. Первыми шли тяжеловесы. Боевые аугментаты с чрезвычайно раздутой мускулатурой, вооруженные моторизованными пилящими клинками и алебардами с фотонными лезвиями.
— Берегись слева! — выкрикнул Кибре, и юстаэринцы на краю строя остановились, приготовившись к столкновению. Скитарии были дьявольскими бойцами, их отбирали по агрессивному, практически психопатическому поведению, которое можно было бы обуздывать кибернетикой. Если уж на то пошло, эти были самыми свирепыми, каких доводилось видеть Хорусу.
Воины пустоши, постапокалиптические убийцы. Напоминание о варварских племенах, которые Хорус в последний раз наблюдал в виде сохраненных в стазисе образцов времен до Единения. Разукрашенные амулетами из клыков, меховыми плащами и чешуйчатыми нагрудниками, они атаковали, будто одержимые.
Терминатор представлял собой танк в человеческом обличье. Скорее боевая машина, чем комплект доспехов. Лишь самые лучшие могли приспособиться к его использованию, и лишь лучшие из лучших сражались рядом с магистром войны. Залп комби-болтеров вгрызся в скитариев. Дюжина упала, еще две продолжали приближаться.
Они врезались в терминаторов шквалом ревущих клинков и грубого огнестрельного оружия. Заряды с увеличенной навеской разрывались от ударов о сцементированный с пласталью керамит, отлетали от отклоняющих скосов и беспорядочно рикошетили.
Кибре ринулся в атаку посреди них, отстрелив ближайшему скитарию-убийце голову. Щит ударил в следующего, раздавив тому лицо в измельченное месиво разжиженной плоти и костей. Эту работу Кибре любил больше всего. Забивать насмерть ударами брони. Чувствовать, как кровь брызжет на визор, как кости ломаются под кулаками.
Хорус предоставил это дело ему и ткнул когтистым кулаком в Харгуна, Ултара и Парфаана.
— Осторожнее справа, — произнес он. — В следующий раз они пойдут с той стороны.
Его слова оказались пророческими.
На Сынов Хоруса бросились прикрытые силовыми полями, ионными щитами и фотонными расщепителями воины из Одиноких Спартаков в синих плащах. Хорус невольно восхитился отвагой Спартаков. Трансчеловеческий ужас мог приковать к месту даже самого смелого воина, и все же они приближались.
Ултар вскинул свою роторную пушку, и проход заполнился оглушительным ревом крутящихся стволов. Харгун выпускал из комби-болтера фыркающие заряды. Силовые поля визжали под сокрушительными ударами, а фотонные расщепители не защищали от разрывов крупнокалиберных снарядов.
Парфаан нарушил строй, сократив дистанцию гораздо быстрее, чем должен был бы двигаться кто-либо его размеров. Стена щитов могла держаться, лишь сохраняя целостность, но ту нарушили роторная пушка и комби-болтер. Парфаан атаковал, пригнув голову, словно таран, и нанося влево и вправо удары громадным кулаком. Словно мусор, разлетались смятые фигуры, согнутые так, как не должно было гнуться ни одно тело. Падая, они распадались на части, оставляя на стенах ярко-красные узоры.
Спартаки сражались с тем, чему невозможно противостоять, и пытались убить того, кого невозможно убить. От кулака Парфаана погибла дюжина, затем еще одна. Воин-юстаэринец прорывался по крови и трупам, вдавливая их в кровавую грязь своими бронированными сапогами. Выстрелы и клинки вгрызались в его доспех, срывая с поверхности краску цвета морской волны, но не причиняли вреда.
На другом фланге воинам Кибре приходилось тяжелее против скитариев. Прижигание центров страха притупило у тех ужас перед терминаторами. Имплантированные усилители агрессии делали их дикими. Хорус слегка удивился, увидев, что два юстаэринца стоят на коленях, их броня распорота, а на палубу шлепаются влажные органы.
Он этого не предвидел, не вносил в свои планы.
После Улланора многие утверждали, что титул «магистр войны» — просто признание роли Хоруса в Великом крестовом походе. Воинственное создание, пригодное лишь для завоеваний. То, что отложат в сторону, когда закончатся сражения.
К своему неизменному сожалению, Хорус знал больше.
«Магистр войны» — это был не титул, а он сам.
Течение битвы являлось для него музыкой, виртуозным исполнением, которое можно было прочесть и предчувствовать, словно совершенную аранжировку нот. Бой был хаотичным, непредсказуемым вихрем возможностей, беспорядочной путаницей, где у смерти не было любимчиков. Хорус знал войну, знал битву близко, будто любовник. Он знал, что будет дальше, столь же ясно, как если бы уже переживал это.
«Сейчас». 
Неистовство Парфаана оборвал сверкающий луч сверхсжатого света, ударивший в заднюю сторону доспеха. Какое-то мгновение он безвредно играл на матовой от крови броне. А затем доспех юстаэринца прогнулся, словно его давил в кулаке незримый гигант. Пластины рвались, воздух рассек нарастающий визг накапливающейся энергии, заглушающий крики агонии Парфаана.
Раздался громовой хлопок разряда, и Парфаан умер. Он схлопнулся на субатомном уровне, каждая частица его тела вывернулась наизнанку и была раздавлена собственной массой. Раздробленные пластины рухнули, словно находившийся внутри них человек просто испарился, и Хорус почувствовал дуновение зловонного дыма из крови и костей.
Мгновенье юстаэринцы силились понять, что же сейчас произошло.
— Ултар! — крикнул Хорус. — Платформа «Рапиры». Конверсионный излучатель.
Роторная пушка развернулась к орудийному станку. Ултар всадил в него свои снаряды, превратив в металлолом.
— А вот теперь они придут, — прошептал Хорус и сбросил с плеча Сокрушитель миров. Он поддерживал булаву в движении. Даже существу его телосложения требовалось время, чтобы столь тяжелое оружие набрало скорость и мощь.
Ультрамаринов возглавлял воин с поперечным гребнем цвета слоновой кости.
Центурион. Метки визора определили его как Проксимона Тархона, и Хорус мгновенно прочел его доступный послужной список.
Амбициозный, благородный, практичный.
Разумеется, гладий. Энергетический боевой щит на другой руке. Болт-пистолет, ожидаемо.
Тархон стрелял на бегу. Тридцать Ультрамаринов у него за спиной делали то же самое, поддерживая темп стрельбы даже во время атаки.
— Впечатляет, — произнес Хорус. — Вы делаете моему брату большую честь.
Двое юстаэринцев, оказавшиеся ближе всего к атакующим Ультрамаринам, упали, аккуратно взятые в вилку воинами в кобальтово-синем. Применив достаточное количество массореактивных боеприпасов, можно было пробить даже тактическую броню дредноута. Ответный огонь снес с ног полдюжины Ультрамаринов. Доспехи трескались, плоть взрывалась.
Хорус не дал XIII легиону возможности снова начать стрельбу.
Казалось, он не шевелился, но вдруг оказался среди них. Сокрушитель миров ударил, и трое Ультрамаринов взорвались, будто внутри их грудных клеток сдетонировали осадные мины. Удерживаемая одной рукой, ребристая булава качнулась обратно. Дуга снизу вверх. Погибли еще четверо. Их тела врезались в стены с силой, от которой дробились кости. В стали проступили их контуры.
Тархон бросился на него, гладий описывал дугу, направляясь к горлу.
Рукоять Сокрушителя миров отвела клинок в сторону. Тархон нанес удар ногой по бедру, с одной руки стреляя из болтера в грудь. Нагрудник магистра войны перечеркнули разрывы, и янтарное око в его центре раскололось посередине.
Хорус поймал болтер между когтей своей перчатки. Поворот запястья — и оружие переломилось сразу за магазином. Хорус шагнул навстречу защитной стойке Тархона и схватил того за горжет.
Тархон сделал колющий выпад гладием. Хорус почувствовал, как из разреза хлынула кровь. Он поднял Тархона над полом, будто ребенка, и ударил центуриона кулаком в грудь.
Столкновение швырнуло того сквозь его людей, валя тех, словно коса кукурузу. Хорус продолжал двигаться, то убивая булавой, то потроша. Кровь бурлила на его когтях и спекалась на Сокрушителе миров. Капала из треснувшего янтарного ока у него на груди.
Он пробивался вглубь Ультрамаринов. Со всех сторон его окружали воины-транслюди. Благородные бойцы, которые лишь несколько кратких лет тому назад называли бы его повелителем. Возможно, их бы разочаровывали его неприкрытые амбиции или же возмущало, что магистром войны назначили его, а не их собственного примарха, но все же они бы любили и уважали его. Теперь же ему приходилось их убивать. Они кололи и стреляли, не страшась мощи находившегося среди них полубога. На его броне оставляли борозды клинки, рвались заряды болтеров. Магистра войны окружали огонь и ярость.
Такое количество великих воинов могло повергнуть даже примарха. Примархи были функционально бессмертны, однако не обладали неуязвимостью. Люди часто забывали, в чем разница.
В подобном бою мастерство состояло в том, чтобы находить мгновения неподвижности, пространства между клинками и пулями. Мимо головы проплыл цепной меч. Хорус обезглавил его владельца. Заряды болтера срикошетили от набедренной брони. Хорус пронзил когтистым кулаком сердца и легкие воина.
Постоянно в движении. Когти и булава убивали каждым взмахом.
Спустя двадцать три секунды коридор превратился в склеп. Сотни мертвецов, из которых выжали каждую каплю крови, чтобы расписать стены.
Хорус облегченно выдохнул.
Он почувствовал чье-то приближение и сдержал буйную реакцию.
— Фальк, — произнес Хорус. — Дай мне гладий центуриона.

Ведущая на мостик противовзрывная дверь прогибалась вовнутрь. Первый удар обрушился на нее, словно кулак титана. Второй прогнул металл и оторвал верхние углы от рамы. Лорд-адмирал Семпер стоял, вынув из ножен свою дуэльную саблю и расслабленно держа у бедра капитанский двуствольный «Бойер».
Верхний ствол был древним лучевым оружием — волкитом, как его называли некоторые, — а нижний блок представлял собой однозарядный плазмомет. Это убивало космодесантников, но могло ли оно убить примарха?
Будет ли у него возможность выяснить?
Ему повезет, если он сумеет сделать из «Бойера» хоть один выстрел.
Рядом с ним стояло около сотни человек: наблюдатели сканеров, помощники, младший состав, писцы с боевыми техниками, палубные матросы. Боевая подготовка каждого из них ни черта не стоила. Хоть какой-то шанс нанести реальный ущерб был лишь у единственного отделения стрелков с картечницами и девяти таллаксов Феррокс.
Мостик заполняли клубы едкого дыма, единственным источником света служили немногочисленные мигающие лампы. Гололит отказал, из разорванных трубок брызгали гидравлические жидкости. От командной сети ничего не осталось. В воксе трещали вопли.
— Мы заставим их за это заплатить, адмирал, — произнес кто-то из экипажа. Семпер не мог разглядеть, кто именно.
Ему хотелось сказать что-то подобающе героическое. Прощальную речь, чтобы вдохновить команду и подарить им финал, стоящий «Стража Аквината». Но его мысли заполняли лишь последние слова, адресованные ему Витом Саликаром.
«Мы — убийцы, жнецы плоти. Вам никогда нельзя забывать об этом». 
Наконец, противовзрывная дверь сорвалась с креплений и рухнула на мостик, словно нечестивый монолит, сокрушенный иконоборцами. Показалась громадная фигура, гигант из легенд. Окруженный ореолом губительного огня и мокрый от крови. Плечи бога войны окутывала мантия из одеревеневшего меха. На доспехе цвета ночи блестело пламя гибнущих империй.
Семпер ожидал атаки, очередей выстрелов. Бог бросил что-то к его ногам. Семпер посмотрел вниз. Ультрамаринский гладий, клинок которого покрывал насыщенный багрянец. Рукоять была обмотана красной кожей. Полукруглый тыльник был изготовлен из слоновой кости с инкрустацией в виде номера роты, обрамленного венком.
— Это принадлежало Проксимону Тархону, — произнес бог. — Центуриону Девятого дивизиона Второй боевой группы, Легионес Астартес Ультрамаринов.
Семпер знал, что должен плюнуть изменнику в лицо (или хотя бы поднять оружие). Его экипаж заслуживал, чтобы капитан вел их в последнем бою. Но идея о том, чтобы поднять оружие на столь идеально сотворенное, столь возвышенное  существо, представлялась ужасающей.
Он знал, что находится лицом к лицу с предателем, с врагом. И все же Семпер чувствовал себя очарованным его незамутненным величием.
Магистр войны шагнул на мостик, и Семперу потребовалась сила воли, чтобы не преклонить колени.
— Проксимон Тархон и его воины вышли против меня без страха, как их обучал мой брат на Макрагге, и такие люди обладают уникальным умением нести смерть. Однако Проксимон Тархон и его воины не смогли остановить меня.
Семпер попытался ответить магистру войны, но не смог выдержать его взгляд. Казалось, язык налит свинцом.
— Зачем ты мне это говоришь? — наконец выдавил он.
— Потому что ты с честью сражался, — произнес магистр войны. — И ты заслуживаешь знать, сколь тщетно будет растрачивать ваши жизни сейчас в бессмысленном упорстве.
Семпер почувствовал, как парализующее благоговение, которое у него вызывал магистр войны, ослабло перед лицом столь высокомерного заявления. Он пожалел, что у него не будет возможности вернуться на «Кипра Мунди» и увидеть, как возмужает его сын. Пожалел, что противовзрывные заслонки обзорной панели опущены, и он не сможет в последний раз взглянуть на звезды.
Он пожалел, что не сможет стать тем, кто убьет этого бога.
Семпер поднес дуэльную саблю к губам и поцеловал клинок. Его большой палец вдавил активационную скобу «Бойера».
— За Империум! — выкрикнул Семпер, бросившись на магистра войны.

Хорус стоял посреди побоища. Сто одиннадцать человек погибли менее чем за минуту. У ног магистра войны лежал труп, рассеченный на длинные куски диагональным взмахом энергетических когтей.
— Кто это был?  — поинтересовался Мортарион. Его голографический образ колыхался над временным парящим дисковым проектором, сооруженным механикумами. За изображением Повелителя Смерти можно было смутно разглядеть Саван Смерти, как призраков следовавших за господином. Диск постоянно держался на расстоянии трех метров от Хоруса. Это было ближе, чем хотелось бы Фальку Кибре — даже применительно к голограмме, — однако для братьев примарха приходилось делать исключение.
— Лорд-адмирал Бритон Семпер, — сказал Хорус.
— Лорд-адмирал,  — произнес Повелитель Смерти. — Похоже, ты был прав. Наш отец и впрямь высоко ценит этот мир. 
Хорус рассеянно кивнул и опустился на колени у тела Бритона.
— Бессмысленная смерть, — сказал он.
— Он пытался вас убить, — заметил Фальк Кибре, встав по правую руку от магистра войны.
— Он не должен был этого делать.
— Разумеется, должен, — произнес Кибре. — Вы знаете, что он был должен. Возможно, он бы и впрямь сдался, если бы не то, что вы сказали в конце.
Хорус выпрямился во весь свой огромный рост.
— Думаешь, я хотел,  чтобы он на меня напал?
— Конечно, — ответил Кибре, озадаченный тем, что магистр войны вообще об этом спрашивает.
— Тогда скажи, зачем я провоцировал лорда-адмирала?
Кибре поднял взгляд на Луперкаля и заметил, что у того чуть приподнят уголок рта. Стало быть, проверка. Аксиманд предупреждал его, что магистру войны нравятся такие игры. Кибре потратил секунду, чтобы выстроить фразу. Быстрые ответы были для Аксиманда или Ноктюа.
— Потому что имя лорда-адмирала оказалось бы навеки опорочено, если бы он сдал свой корабль, — предположил Кибре. — Он упорно сражался и выполнил всё, чего требовала честь, однако капитуляция навлекла бы проклятие на его род с этих пор и до конца времен.
Мортарион ухмыльнулся.
— Что это? Проницательность Головореза? 
Кибре пожал плечами, расслышав насмешку.
— Я простой воин, мой повелитель, — сказал он. — Не глупый.
— Вот почему я был доволен, когда Эзекиль выдвинул твою кандидатуру в Морниваль, — произнес Хорус. — Всё стало сложно, Фальк, гораздо сложнее, чем я думал. И гораздо быстрее. В такие времена хорошо иметь рядом с собой простого человека, не правда ли, брат?
— Как скажешь,  — проворчал Мортарион, и Кибре улыбнулся. Это выражение было настолько ему непривычно, что поначалу он даже не понял, что делают его лицевые мускулы.
Магистр войны положил ему руку на плечо и подвел к командирскому трону «Стража Аквината». Гололит вернулся к жизни, рисуя мрачную картину будущего Молеха.
— Скажи мне, что видит простой воин, Фальк, — сказал Хорус. — Ты теперь в Морнивале, так что тебе необходимо быть не просто штурмовиком. Простым или каким-либо еще.
Кибре изучил мерцающую сферу Молеха. Он не торопился, потребовалось усилие, чтобы сразу же не предложить штурм всеми десантными капсулами. Как давно ему приходилось использовать что-то помимо прямолинейных тактик прорыва?
— Битва за космос выиграна, — произнес Кибре. — Орудийные платформы наши, а вражеские корабли выведены из строя или захвачены.
— Расскажи мне про орбитальные станции, — попросил Хорус.
— Они перемещаются на новые позиции, однако мы не можем на них полагаться.
— Почему нет?
— Адепты Молеха перенацелят наземные ракетные батареи, чтобы уничтожить платформы. Мы ликвидируем несколько, пока они не начнут стрелять, но станции не проектировались для сопротивления огню с поверхности. В лучшем случае мы успеем дать несколько залпов перед тем, как платформы станут непригодны к использованию.
— Едва ли это стоит усилий, предпринятых для их захвата,  — произнес Мортарион.
— Несколько залпов с орбиты стоят целого батальона легионеров, — отозвался Кибре. — Калт преподал этот урок Семнадцатому легиону.
— Он прав, брат, — сказал Хорус, меняя масштаб с орбитальной панорамы Молеха на планетарные зоны. Четыре континентальных массива, лишь два из которых обитаемы или хоть сколько-нибудь укреплены. Один промышленный, второй пасторальный.
Сынам Хоруса и Гвардии Смерти предстояло направить основной вектор своей атаки на последний материк. Основной центр власти Молеха располагался в горной долине, в городе, который в честь Хоруса был назван Луперкалией.
Магистр войны ткнул когтем в Луперкалию и провел через весь континент маршрут: по зеленым равнинам, мимо городов, через горные долины, и, наконец, остановился у разрушенной цитадели на бичуемом бурями острове, который буквально прилепился к побережью.
— Фульгуритовый путь, — произнес Хорус. — Вот та дорога, по которой я должен пройти, и мы начнем возле этой цитадели.
— А остальная часть Молеха?  — спросил Мортарион.
— Выпускай своего Пожирателя Жизней, — распорядился Хорус. — Опустошай.

Локен двигался по коридору. Слева от него шел Брор Тюрфингр, справа — Арес Войтек.
Он крепко держал картечницу, глядя сквозь непривычный железный прицел и плавно заходя в двигательный отсек. Он не пользовался подобным оружием со времен пребывания в ауксилии скаутов, однако стрельба из болтерного оружия на борту боевых кораблей с тонкой обшивкой обычно осуждалась.
«Тарнхельм» был невелик, так что когда Бану Рассуа сообщила Локену, что во время финальных расчетов переноса Мандевилля засекла неавторизованный биосигнал, не потребовалось много времени, чтобы сузить круг потенциальных укрытий, где мог прятаться безбилетник.
Пока остальные следопыты охраняли передние части корабля, Локен, Тюрфингр и Войтек прочесывали его по направлению к двигателям.
— Кто-то из той мрачной крепости на орбите Титана? — спросил Войтек. В его верхних серворуках пощелкивали наручники. — Та девушка Олитон, которую ты видел?
Локен покачал головой.
— Нет. Это не она.
— Значит, тварь варпа? — предположил Тюрфингр. — Нечто, извергнутое малефикарумом  магистра войны?
Бывший Космический Волк отказался от картечницы в пользу своего боевого клинка и плетеной кожаной перчатки-цеста. Ее когти цвета ночи постукивали по броне на бедре, отбивая ритмичную дробь.
Никто не ответил на вопрос Тюрфингра. Всем им было известно слишком много, чтобы с легкостью отметать подобное предположение. Двигательный отсек был единственным оставшимся на корабле местом, где кто-то действительно мог спрятаться, но пока они ничего не нашли.
Двигательные помещения имели эллиптическое сечение. Приподнятый пол и подвесной потолок с боков ограничивали два громадных цилиндра, гудевших от едва сдерживаемой мощи. Суженные части основных двигателей окружали скрученные кабели, а встроенные сервиторы-калькулусы, мерцая глазами, бормотали бинарный хорал.
Центральный проход завершился алтарем единения, возле которого стояла неподвижная фигура безымянного адепта Механикум, чья единственная функция заключалась в надзоре за работой двигателя.
Перед алтарем, скрестив ноги, сидел бородатый татуированный воин в лишенной украшений броне Странствующих Рыцарей. Он собирал разложенные на полу части болтера.
Локен опустил картечницу, а воин поднял глаза и разочарованно покачал головой.
— Что ты делаешь? — спросил Локен.
— Мне стало скучно ждать, пока вы меня отыщете, — отозвался Севериан.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СЫНОВЬЯ

Глава 11
КРИКИ. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. ВТОРЖЕНИЕ

Молех кричал.
Он истекал магмой из множества ран, нанесенных рухнувшими с орбиты обломками. Он обгорел дочерна там, где макроснаряды пробились сквозь атмосферу и рассекли кору пылающими каньонами. Ночь была изгнана. Свет лун мерк рядом со шлейфами двигателей приближающихся боеголовок и взрывами тех, которые оказались перехвачены.
Я уже бывал здесь раньше, но не помню этого. 
Маленький Хорус Аксиманд наблюдал, как останки флота лорда-адмирала Бритона падают, словно постоянно разделяющиеся метеоры. Они чертили в небе болезненно-яркие параболы, заливая десятки тысяч километров пылающими обломками. Южный горизонт представлял собой размазанное огненное пятно далеких пожаров и жарко пылающих тормозных двигателей. Ландшафт был придавлен покровом дыма, озаренного апокалиптическим светом горящих городов.
В облаках искрили странные молнии, неизбежное побочное следствие огромного объема металла, пронзающего атмосферу. Разрушенные звездолеты падали по всему Молеху, в основном на промышленный массив суши по другую сторону океана. Прибрежные погрузочные сооружения, космопорты и базы Армии лежали в руинах, плотность сброса радиационных бомб Гвардии Смерти на столетия сделала большую ее часть непригодной для жизни.
Из этого района подкрепления уже не придут.
Катуланские Налетчики обеспечили безопасность посадочной зоны «Грозовой птицы» — бичуемую ливнями гавань с подветренной стороны от частично обрушенной башни. Волны гремели о причал, взметая стены пенящейся воды.
Двигаясь впереди основных сил вторжения, магистр войны оказывался неприкрыт и уязвим. Малогарст и Морниваль напоминали о покушении на Двелле как о достаточной причине, чтобы не спускаться на этот северный остров, кусок вулканической породы под названием Дамесек.
Хорус не потерпел никаких возражений.
Это он  должен был стать первым, кто ступит на поверхность Молеха.
Луперкаль стоял у подножия башни, положив голую руку на светлый камень опоры. Его голова была склонена, а глаза закрыты.
— Как думаешь, что он делает? — спросил Граэль Ноктюа.
— В свое время Луперкаль тебе скажет.
— Иначе говоря, ты не знаешь, — проворчал Кибре.
Аксиманд не стал утруждать себя ответом Головорезу, но Абаддон для порядка отвесил тому подзатыльник. Магистр войны задрал голову, чтобы взглянуть на верхний край башни. Аксиманд поступил так же и понадеялся, что буря опрокинет ее в море.
Хорус ухмыльнулся и вернулся к Морнивалю, кивая, словно в ответ на немой вопрос. Его боевому доспеху вернули лоск, янтарный глаз на груди вновь стал целым. Не будь Урци Злобный занят в блокаде на Марсе, он бы отыскал в ремонте изъяны, однако Аксиманд не мог обнаружить ни единого. Его рука невольно поднялась к рассеченной эмблеме Морниваля на собственном шлеме. К разделенному на четыре части полумесяцу.
— Море, понимаете, — произнес Хорус. — Я помню его запах. Соль и слабая примесь серы. Я знаю, что помню это, но воспоминание как будто принадлежит кому-то другому.
Он развернулся, вновь посмотрев на башню, словно пытался представить, как та могла выглядеть во времена своего расцвета.
— Вы, конечно же, знаете, что это? — спросил Хорус.
— Разрушенная башня? — предположил Кибре.
— О, Фальк, это гораздо большее, — отозвался Хорус. — Мне почти жаль, что ты этого не чувствуешь.
— Это башня с карт Курца, — сказал Аксиманд.
Хорус щелкнул пальцами.
— Именно! Курц и его картомантия. Я ему говорил, что связь с арканами ни к чему хорошему не приведет, но вы же знаете Конрада…
— Я не знаю, — произнес Аксиманд. — И считаю, что мне повезло.
Хорус согласно кивнул.
— Он мой брат, но я бы не выбрал его своим другом.
— Сэр, зачем мы здесь? — спросил Ноктюа. — Я не понимаю, почему мы высадились на этом острове, если на материке есть множество плацдармов, лучших с точки зрения тактики. Нам следовало десантироваться прямо на Луперкалию.
Хорус позволил своей руке скользнуть к рукояти Сокрушителя миров.
— Ты хорошо оцениваешь тактическую необходимость, Грааль, — произнес Хорус. — Именно поэтому Маленький Хорус и выдвинул твою кандидатуру, однако тебе нужно еще много узнать о людях и том, почему они совершают свои поступки.
— Я не понимаю, сэр.
Хорус подвел Ноктюа к башне и приложил руку своего сына из Морниваля к камню.
— Потому что он  был здесь. Император. Все, что я узнал на Двелле, было правдой. Мой отец явился сюда давным-давно и ушел возле этой самой башни.
— Откуда вы знаете, сэр? — спросил Абаддон, изучая башню так, словно она могла выдать свои тайны, если всмотреться достаточно пристально. Скальп Первого капитана теперь был гладко выбрит, покаяние длилось до сих пор.
— Я это чувствую, Эзекиль, — сказал Хорус, и Аксиманду еще ни разу не доводилось видеть их господина столь оживленным. Магистр войны не ощущал такой связи с отцом со времен Улланора, и она придавала ему сил.
Хорус снова прикрыл глаза.
— Создания вроде Императора перемещаются по миру без деликатности. За ним остаются следы, и Он оставил очень большую отметину, когда покидал Молех.
Откинув голову, Хорус позволил дождю омывать кожу. Суровое, жестокое крещение. Аксиманд чувствовал запах дыма от мириад пожаров, видел красноватое марево, которое было румяной зарей этого мира.
Луперкаль вытер лицо ладонью и обернулся к Аксиманду.
— Здесь Император покинул Молех, — произнес он. — Я намереваюсь пройти по Его стопам и найти то, что Он взял тут.

Пробудить спящих богов в их горных убежищах было немалым делом. Подземная тьма была прохладна и соблазняла обещанием покоя. Десятилетия дремы сделали богов забывчивыми, однако песнь сирены войны не отступала. Сны превратились в кошмары. Кошмары — в воспоминания. Марширующие ноги, ревущие рога и грохочущие пушки.
Их сотворили для войны, эти машины разрушения, так что многолетний сон был не для них. В залитых красным хоральных залах напев воинств Легио уносился под купола пещерных святилищ божественных машин.
Под горой Железный Кулак, что являлась оплотом Легио Круциус, проснулся реактор «Идеала Терры». Тлеющие угли его ярости были раздуты, ритуальные подключения к командному саркофагу принцепса Этаны Калонис осуществлены. Возрождению помогали девятьсот сорок три адепта, по одному на каждый год существования божественной машины. Они пели, благословляя Омниссию за ее жизнь, и декламировали литанию ее побед. Картал Ашур руководил песнопениями пробуждения с нетронутой вершины горы. Бинарная субвокализация загружала информацию о кошмарной реальности тактической обстановки на Молехе.
На мысе Калман, твердыне Легио Грифоникус, инвокацио Опиник добавил свой голос к голосу Ашура. Его басовитая интонация взмывала ввысь, наполняя постепенно пробуждающиеся божественные машины желанием сражаться.
Дальше на север, в Безднах Зарнака, где похоронил себя в тени катакомб Легио Фортидус, разжигатель войны Ур-Намму стучала в бинарные барабаны. Ее гортанный призыв к оружию был песнью об утрате и жестокости. Предательство на Марсе уничтожило машины ее братьев по Легио, и последние уцелевшие намеревались отомстить.
Десять тысяч жрецов Механикум питали боевые машины Легио энергией. Их сердца наполнялись силой, броня — целеустремленностью, а оружие — запахом врага.
Война пришла на Молех, и вскоре мир зазвенит от поступи божественных машин.

Аливия Сурека бросила машину, когда паводковая вода сожгла мотор. Из блока двигателя ударил гейзер пара, и она выругалась на языке, на котором не говорили на Молехе.
Это уже не поедет. Похоже, с этого момента ей предстояло идти пешком.
Она намеревалась держаться на задворках и избегать основных магистралей Ларсы. Перепуганные люди бежали из обреченного города, а у нее не было достаточно времени, чтобы тратить его на протискивание сквозь толпу.
Аливия выбралась из машины. Ледяная вода доходила ей до колен.
А день так хорошо начинался.
Один из главных космопортов и торговых центров Молеха, Ларса располагалась на конце клиновидного полуострова в нескольких сотнях километров к северу от белого шума Луперкалии. Она наслаждалась умеренным климатом, который тянулся через залив от джунглей Куша, и ее обдували прибрежные ветры с северной Хвиты.
В целом, Ларса была неплохим местом для жизни.
Так было до нынешнего утра, когда в двадцати километрах от берега рухнули горящие останки имперского фрегата. Теперь приморские районы Ларсы находились под водой, торговые залы оказались заброшены, суматошные рынки с торговцами смыло в море.
Гавань закрывало пенное озеро обломков и трупов, и наземные портовые районы уберегло лишь расположение на возвышенности. Отряды аварийно-спасательных служб отчаянно старались спасти тех, кто еще мог быть жив внизу.
Аливия не рассчитывала, что они кого-то найдут.
Она пережила великий потоп древности и, хотя сегодняшний день не мог сравниться с тем наводнением, она знала, что дальше будет только хуже. В море нарастает вторая или третья волна, которая может быть где угодно — до нее может оставаться от считаных минут до часов.
Ей нужно было вернуться в жилище, которое она делила с Джефом и его дочерьми. Они жили на краю района Менах в многоквартирном доме на склоне холма вместе с еще двумя тысячами портовых рабочих. Не самое экзотическое место из тех, где ей доводилось жить, и, несомненно, оно лучше, чем те, на которые могли рассчитывать многие другие.
Аливия знала, что ей нужно сесть на очередной транспорт и убираться из Ларсы ко всем чертям. Это следовало сделать в ту же минуту, когда она услышала о приближении магистра войны. У Аливии было мало времени, но каждый раз, когда она думала о том, чтобы бросить Джефа и девочек, у нее сводило живот от приступа вины.
На ней лежало тяжкое бремя долга, но теперь появилась ответственность.  Мать. Жена. Любовница. Просто слова, которые она считала поверхностными и наигранными, усиливающими ее анонимность.
Как же она ошибалась.
Аливия командовала лоцманским катером в гавани, направляя грузовые танкеры из Офира и Новаматии среди подводных укреплений на подходе к Ларсе. Как и все остальные, она остановилась посмотреть на огни, мерцающие в ночном небе. Они вспыхивали и гасли, словно далекий салют. Ее первый помощник говорил, что это мило, пока она не огрызнулась, что каждая вспышка, вероятно, означала гибель сотен людей в бою.
Бросив погрузчик, который она вела в порт, Аливия немедленно направилась к берегу, несмотря на протесты экипажа. Это было нелогично, но она могла думать лишь о возвращении домой, надеясь, что Джефу хватило ума держать девочек там. Он был не самым умным парнем в квартале, но у него было доброе сердце.
Возможно, именно поэтому он и был ей нужен.
Она взяла первую же машину, какую смогла завести, и погнала в холмы, словно безумная. Когда она добралась до торговых районов на среднем уровне, мрак разогнало огненное сошествие сбитого звездолета. «Тип „Бесстрашный“»,  — подумалось ей. Аливия не удосужилась понаблюдать, как он упадет, и поехала еще быстрее, зная, что предстоит.
Цунами от удара врезалось вглубь Ларсы на полтора километра, прежде чем отлив унес с собой половину жителей города навстречу смерти. Оказавшуюся на пределе досягаемости волны Аливию захлестнуло паводком. Старые рефлексы, отточенные за годы, позволили ей вести машину через хаос, пока мотор, в конце концов, не вышел из строя.
К счастью, она находилась менее чем в километре от дома, так что далеко идти не потребовалось. Аливия побежала в гору. По мере того как она забиралась все выше, уровень воды падал. На улицах было полно людей. Часть с ужасом взирала на затопленное побережье, другие паковали пожитки.
Аливия протолкалась дальше и, наконец, добралась до своего жилого блока — нагромождения средней высоты из голого пласкрита и грязного стекла, которое стояло на краю обнесенного стеной космопорта.
— Умный мальчик, — произнесла она, увидев, что подвальная квартира закрыта ставней. Она подбежала и застучала кулаками по голому металлу.
— Джеф, открой, это я! — закричала она. — Скорее, нам надо убираться из города.
Аливия еще раз ударила по ставне, и та поднялась с лязгом крутящихся шестерней и звяканьем цепей. Как только оказалось достаточно места, она нырнула внутрь и быстро осмотрелась. Миска и маленькая Вивьен держались за отцовский комбинезон, встревоженно наморщив сонные лица.
— Лив, что происходит? — спросил Джеф, тщетно стараясь не допустить паники в голосе. Она взяла его за руку и успокоила, мягко помассировав питуитарную железу на затылке, чтобы спровоцировать выброс эндорфинов.
— Нам надо идти. Сейчас же, — произнесла она. — Собирай девочек.
Джеф знал ее достаточно хорошо, чтобы не спорить.
— Да, конечно, Лив, — сказал он, успокоившись по неизвестной ему причине. — Куда мы направляемся?
— На юг, — ответила Аливия, и Джеф начал укутывать девочек в тяжелые уличные куртки перед тем, как помочь им натянуть ботинки.
— Пятый грузовик готов к отправке? — спросила Аливия, нагнувшись, чтобы достать из вырезанной ею выемки под кроватью полированный металлический сундучок для оружия. Да, там было оружие, но не оно являлось для нее самым ценным из содержимого.
— Да, Лив, как всегда.
— Хорошо, — произнесла она, убирая сундучок в вещевой мешок.
— Ты поэтому говорила, что мы должны держать его заправленным? — спросил Джеф. — На случай проблем?
Она кивнула, и его плечи облегченно опали.
— Знаешь, я всегда волновался, что это для того, чтобы ты могла быстро убраться, если решишь, что хватит с тебя нас.
Аливии не хватило духу сказать ему, что обе причины были верными.
Миска заплакала. Аливия боролась с желанием притянуть ее к себе. У нее не было времени на сантименты. Будучи одним из главных портов Молеха, Ларса наверняка должна была подвергнуться атаке сил легионов. Она не могла находиться здесь, когда это случится.
— Лив, говорят, что половина города под водой.
— Скоро может оказаться и весь, — сказала она, прочесывая комнату взглядом, чтобы убедиться, что там нет больше ничего, что им могло бы понадобиться на пути к югу. — Потому-то нам и нужно уходить прямо сейчас. Пошли.
— Конечно, Лив, конечно, — кивнул Джеф, крепко обнимая девочек. — Еще раз, куда мы направляемся?
— Мы едем на юг, пока не доберемся до магистралей сельскохозяйственного пояса, и надеемся, что ко времени нашего прибытия их не разбомбят до конца.
— А что потом?
— Потом мы отправимся в Луперкалию, — произнесла она.

Далеко к востоку от Луперкалии рыцари дома Донаров удерживали Общинную черту. Громкое название для осыпающейся куртины, которая отмечала край цивилизации. К западу располагались обитаемые города, к востоку — неисследованные джунгли Куша, а за ними только черный залив Офира.
Во влажных глубинах джунглей бродили огромные хищники — звери, которые некогда свободно гуляли по земле. Века охоты загнали их на окраину мира, в тайные разломы гор, логова в джунглях или же в засушливую южную степь.
Дом Донаров мог похвастаться семью рабочими рыцарями, закованными в нефрит и бронзу, которые были стражей у Общинной черты на протяжении тридцати поколений. То, что по всей ее длине также размещались полки Бельгарских Девсирмов и бронированные эксадроны Железной бригады Капикулу, едва ли заслуживало упоминания, по мнению лорда Балморна Донара.
Стаи ажджархидов, изголодавшиеся по плоти маллагры, или же бродячие группы ксеносмилусов редко появлялись из джунглей, но когда это все же происходило, дом Донаров был готов загнать их назад при помощи цепных мечей, боевых пушек и термальных копий.
Лорд Донар пригнулся перед перемычкой главной куртины, хотя громада его рыцаря могла легко пройти под ржавой железной аркой. За ним хромал рыцарь его сына. Одна из его ног была запятнана маслянистой кровью, которую пустил матриарх аждархидов. Громадные нелетающие птицы с огромной шеей и крокодильим клювом, ажджархиды выглядели комично, однако вполне могли ранить рыцаря.
Что, на свою беду, и выяснил Робард Донар.
Пока ворота закрывались, двух рыцарей по ту сторону стены прикрывали редуты из окопанных «Теневых мечей», «Гибельных клинков», «Малкадоров» и «Грозовых молотов». Тысячи солдат собрались на плацах, грузясь на бронированные транспортеры. Вторжение изменников ускорило мобилизацию, но Общинная черта находилась на военном положении еще с тех пор, как в джунглях нашли растерзанную роту бельгарцев.
В джунглях было легко погибнуть, там для человека находилась сотня способов умереть, но этих людей убило нечто неописуемо жестокое. На них могло напасть сколько угодно тварей джунглей, но какой зверь станет брать в качестве трофеев личные жетоны?
Просто одна из множества тайн Кушитских джунглей.
— Иди прямо, — приказал Балморн. — Не позволяй этим отбросам из Армии видеть, что ты хромаешь. Во имя Трона, ты же Донар. Веди себя соответственно.
Балморн направил своего рыцаря вверх по длинным покатым подмосткам, ведущим на расширенный парапет. Несколько работающих турелей сканировали джунгли. Термальный ауспик выискивал цели. Робард последовал за отцом, хотя и медленнее его из-за погнутых сочленений ноги.
— С твоей стороны было глупо так попасться, — произнес Балморн, когда сын, наконец, добрался до парапета и упер поршневую ногу своего рыцаря в прилегающий блокгауз без крыши.
— Откуда мне было знать, что ажджархиды побегут в панике? — огрызнулся Робард, устав от издевок отца. — Нам повезло, что мы вообще оттуда убрались.
Группа сакристанцев побежала было к поврежденному рыцарю, но Робард отогнал их рявканьем своего охотничьего горна.
— Удача тут ни при чем, парень, — сказал Балморн, разворачивая верхнюю часть корпуса, чтобы оглядеть всю панораму с возвышенности.
Она была несимпатична.
Небо Молеха рисовало мрачную картину. Со всех сторон горели рыжие топки и черный уголь. Ветер доносил смрад жженого камня, нагретой стали и фицелина. Электромагнитные бури бушевали над бесплодным ландшафтом, повсюду на горизонте вспыхивали грибы взрывов от орбитальных орудий. Балморну не доставляло удовольствия размышлять, насколько же большими должны были быть разрывы, чтобы он их видел с Общинной черты.
Когда он посмотрел поверх полога джунглей, давящие сверху облака залило усиливающимся свечением.
— Что это? — спросил Робард. — Очередная бомбардировка?
Лорд Донар не ответил, наблюдая, как тысячи черных объектов вырвались из облаков и устремились за восточный горизонт.
— Слишком медленно для орбитальных снарядов, — проговорил он. — И слишком упорядоченно для обломков.
— Они слишком быстрые и угловатые для штурмовых транспортов, — сказал Робард. — Что же это? 
— Это десантные капсулы, — произнес лорд Донар.

Три топливных хранилища Офира пылали.
Озеро горящего прометия охватило южные окраины города и медленно расползалось к северу. Городские адепты Механикум провели аварийное отключение насосных станций. Из вентиляционных башен не вырывалось пламя, вездесущее сердцебиение буровых установок стихло.
Угольная база на восточной оконечности континента на дальнем конце Кушитских джунглей, Офир располагался в девяти тысячах километров к востоку от Общинной черты. Грузовые танкеры со всего океана останавливались здесь, чтобы подкормиться из прометиевых источников перед тем, как продолжить путь вокруг северного побережья к торговому распределяющему узлу Хвита или космопортам Локаша и Ларсы.
Никто не называл Офир его собственным именем. Когда-то его именовали Городом золота, но за столетия, на протяжении которых выхлопные газы, сбросы прометия и сливы масла запятнали каждое сооружение устойчивым черным осадком, он заработал другое название. Солдатам из Карнатских копейщиков он был известен как «город без теней».
Лейтенант Скандер из Седьмой бригады наслаждался сладким эротическим сном, когда заработали сирены тревоги. Моментально проснувшись, он вскочил и схватил бронежилет из ящика у изножья кровати. Он чувствовал под собой пульсацию генераторов пустотных щитов. Стреляли батареи «Гидр», ритмичный стук их зарядов было ни с чем не спутать даже за усиленным пласкритом.
Скандер натянул ботинки и застегнул разгрузку, убирая в кобуру болт-пистолет и проверив предохранитель. На бегу к главному транспортному ангару он схватил перевязь с мечом. В «Грозовом молоте» было мало толку от меча, но он бы скорее отправился на бой голым, чем оставил клинок.
Помещение заполняли пять сотен карнатских бронемашин, смесь модификаций «Химер», штурмовых танков «Малкадор», «Минотавров» и нескольких сверхтяжелых. Над каждой из них висели флажки с изумрудно-серебряной пирамидой копий. Его собственной машиной был «Грозовой молот» под названием «Жнец». Вокруг техники роились водители, стрелки и машинные провидцы. По пещере носились загрузчики снарядов и грузовики с топливом.
Зал сотрясался от далеких взрывов. Надвигался штурм планеты, который, как и ожидал каждый пехотинец Армии, флоту не удалось предотвратить эффективно.
Одетый в заляпанное маслом облачение машинный провидец с огромным количеством аугметики быстро и методично руководил маневрами, его многочисленные конечности указывали оптимальный порядок развертывания. Танки выкатывались со своих мест, и гортанный рев их двигателей был музыкой для его ушей.
Когда Скандер подбежал, с передней башенки махнул сержант Хондо. Скандер уже давно полагал, что Хондо живет в танке, и это, похоже, только подтверждало его подозрения.
— Сдается мне, адмирала побили, — сказал Хондо, пересиливая шум сирен.
— И ты удивлен, почему  так? — отозвался Скандер, взбираясь по лестнице на крышу колоссального танка. — Где Вари?
— Уже на месте, лейтенант, — ответил Вари из тесного водительского отсека. Скандер вскарабкался на переднюю турель из спаренных боевых орудий и провалился в командирский люк. Надев шлем, он подключился к бортовому боевому логистеру.
На него обрушился каскад информации: темпы развертывания, боезапас, температура ядра и целостность корпуса.
Все зеленого цвета.
Машинный провидец дал им разрешение, но прежде, чем Скандер успел отдать приказ выдвигаться, в подземный ангар ударило что-то мощное.
Крыша зала раскололась.
В помещение обрушились гигантские куски колотого пласкрита. Внутреннее пространство пронзили пыльные колонны света. Обломки расплющили эскадрон «Гибельных клинков» и разнесли корпуса, будто игрушечные модели.
Скандера швырнуло вперед, когда в шлем угодил падающий кусок камня. По лицу потекла кровь — он сморгнул вызванные внезапной болью слезы. Визор затуманивали помехи. Скандер сорвал шлем. Тот оказался расколотым посередине и теперь стал бесполезен.
Было шумно. Вокруг царила невероятная неразбериха. Худшую часть обстрела приняли на себя полковые танки посередине ангара. Их стерли в пыль сотни тонн обломков и высокомощной взрывчатки. По всей линии готовности следовали взрывы, вторая очередь снарядов была нацелена на неприкрытые «Малкадоры» и «Химеры». Основной проезд окутывало пламя, горящие лужи топлива изрыгали густой черный дым. В огне сгорали полковые флаги.
На Скандера нахлынул жар от взрыва «Малкадора», и он посмотрел сквозь разбитую крышу вверх: увидел, что небо покраснело от пламени и почернело от дыма. Ангар, ранее служивший его танкам убежищем, стал смертельной западней.
— Вытащи нас отсюда! — заорал он, и «Жнец» дернулся вперед, когда Вари подал энергию на двигатели. Пронзительный лязгающий вой сообщил, что при обстреле им порвало гусеницу. Они раздирали пол-ангара, но это тревожило Скандера менее всего.
В пылающий центр ангара врезались два конических продолговатых объекта. Светлая сталь и черные подпалины от входа в атмосферу. От выгоревших тормозных двигателей валил жгучий пар выхлопа. Запорные болты отстрелились, и бронированные борта десантной капсулы отпали, вертясь, как пропеллеры.
Из двух капсул появились могучие фигуры, гиганты в светлой броне с изображением окруженного шипами черепа на наплечниках. Воины Гвардии Смерти шли среди обломков и развалин, но это их не замедляло.
Огромная фигура в боевом доспехе из голого металла, бронзы и слоновой кости шагнула из своей капсулы в пылающие руины ангара. Гигант, который явился раздирать плоть и дробить кости. Окруженный огнем и трепещущим плащом из плетеного волокна, примарх XIV легиона держал громадную косу, мерцающую трупным свечением.
Мортариона сопровождали терминаторы в капюшонах, облаченные в похожие на глыбы доспехи. Они также несли огромные косы и беспрекословно следовали за сюзереном в огонь. К Гвардии Смерти тянулись очереди выстрелов, выбивающих искры из непроницаемых пластин. Среди воинов рвались снаряды, но те преодолевали их ярость, не останавливаясь.
Их оружие стреляло. Разрывные заряды истребляли экипажи танков, пережившие первый обстрел, размазывая их в массу изорванного мяса. Позади первой волны рухнула еще одна капсула. Затем еще одна, и еще. Они падали парами, одна за другой, и с каждым раскатистым ударом Гвардии Смерти становилось больше.
«Жнец» пытался развернуться к Мортариону, но с порванной гусеницей это бы произошло не скоро. Скандер задействовал командирский перехват управления, повернув башню со сдвоенной пушкой. Крики людей перекрывали пламя и непрерывный шум от рушащейся кладки.
Примарх Гвардии Смерти заметил Скандера, и тот едва не выпустил рычаги управления, взглянув в лицо своего палача — бледное, с самыми холодными глазами, какие ему доводилось видеть.
Он услышал знакомое двойное эхо снарядов, загнанных в казенник. Шипение запорных механизмов и визг приводов ускорителя.
— Трон, да, — прошипел он, вдавив гашетку.
Все триста двадцать тонн бронированной мощи «Жнеца» покачнулись от колоссальной отдачи. Сдвоенная дульная вспышка практически ослепила его. Объединенные ударные волны вышибли воздух из легких, а грохот выстрела разорвал барабанные перепонки.
Скандер силился вдохнуть, его контузило при одновременной детонации пушечных снарядов, выпущенных в упор. Он моргнул, прогоняя остаточные образы, вниз сыпался дождь пласкритовой пыли. Воздух застилал едкий дым, который рассекали вишнево-красные фицелиновые огни.
Он втянул горячий, насыщенный металлом воздух, и закричал, требуя перезарядки, хоть и знал, что его никто не услышит, а им уже было не выстрелить даже раз. Скандер нырнул внутрь «Грозового молота», сложив ладони рупором перед ртом.
— Перезарядка! Перезарядка! Трон, дайте мне еще один выстрел по этому ублюдку!
Он повторил приказ, понятия не имея, кто внутри «Жнеца» еще жив. До момента зарядки главного орудия Скандер мог напрямую управлять только башенной зенитной установкой. Это была не спаренная главная пушка, но предстояло обойтись ею.
Скандер поднялся и увидел, что на его танке стоит закутанная в плащ фигура Повелителя Смерти. Доспех Мортариона выглядел так, будто его отбили кузнечным молотом, а плащ превратился в изодранные лоскуты. Примарх казался гротескной восковой фигурой, гладкокожей посмертной маской.
— У тебя был только один выстрел, — прохрипел Мортарион, взмахнув Безмолвием и разрубив Скандера с его «Грозовым молотом» на части.
Такие же сцены разыгрывались по всему Молеху.

Батареи противовоздушной обороны оказались полностью подавлены. Победить флоты двух легионов, стоящие на низкой орбите, было невозможно, и жестокие бортовые залпы обращали целые области Молеха в стеклянистые пустыни.
Гора Торгер стала целью массированного удара противобункерными снарядами, и даже ее многочисленные укрепленные точки не смогли помешать адскому пламени выпотрошить оплот Ордо Редуктора. Под горой бушевало пламя — пламя, которому предстояло гореть еще семьдесят лет, прежде чем оно, наконец, спадет.
Гошен, Императум и два крепостных города-близнеца Леоста и Лютр подверглись бомбардировке, как и прибрежные города Деска и Хвита. Известная как город ветров, из-за своего расположения на дальней оконечности полуострова Энатеп, Хвита буквально обрушилась в океан, когда скала, на которой ее возвели, осыпалась под гнетом обстрела.
На Ханис упал красный дождь. Раскаленное железо и микроосколки сыпались от места орбитального сражения, словно горящие пули.
Люди, оказавшиеся на открытой местности, мгновенно вспыхнули и сгорели, будто факелы. Они кричали, пока жар не высосал воздух у них из легких. Они бежали в укрытие, однако раскаленный ливень вскоре проел брезентовые тенты и гофрированные крыши.
Закончив бомбардировку, флоты открыли свои посадочные палубы, и в верхние слои атмосферы, волна за волной, стартовали силы вторжения магистра войны.
Они падали по дуге, словно крупицы песка, бегущие сквозь пальцы философа. «Грозовые птицы» и «Громовые ястребы», «Огненные хищники» и «Грозовые орлы». Корабли-саркофаги и грузовые челноки. Стаи матовочерных транспортов Армии. Бронированные погрузчики и грузовики с боеприпасами.
В каждом городе выли тревожные горны.
Молех кричал.

Глава 12
ПРОРЫВ. ОБЕЗГЛАВЛИВАНИЕ. ДВОЙНОЕ ПЛАМЯ

На берега Авадона обрушился вал цвета морской волны и, не откатившись, продолжил продвигаться вверх. Бронированный кулак огневой мощи и трансчеловеческая выносливость — это должно было стать прорывом, осуществленным с максимальной быстротой.
На острие атаки двигались двести «Лендрейдеров» Сынов Хоруса.
Никакого изящества, никаких ухищрений — просто сокрушающий удар в сердце.
Эдораки Хакон, маршал Северного океанического, ожидала армию Луперкаля с линией опорных точек, глубоких траншей, шестью полными полками Армии и ротой окопанных сверхтяжелых танков. Ее укрепления тянулись по прибрежным утесам, окружая обращенный к земле край дамбы. Если Сыны Хоруса хотели попасть на материк, им предстояло пробиться с Дамесека.
Она не могла взять в толк, почему такой величайший тактик, как Хорус, организовал плацдарм на острове, единственной точкой выхода с которого была узкая дамба.
В этом не было смысла, однако именно это и сделал магистр войны.
Никто в ее командном составе не мог адекватно объяснить мотивы Хоруса, но можно было воспользоваться возможностью наказать предателей за ошибку.
Артиллерийские роты Хольста Литонана на высоких обрывах острова провели всю ночь в дуэли с пушками Хакон, и маршал против своей воли была вынуждена отвести тяжелые подразделения, когда на горизонте забрезжила заря.
Избавившись от подавляющего огня батарей, орудия предателей обрушивали на имперцев одну волну глушащих ракет за другой. Вертящиеся снаряды изрыгали клубы мерцающего электромагнитного тумана, который нарушал огневые расчеты и сбивал тщательно откалиброванные дальномеры.
Пока имперские стрелки силились преодолеть глухую мглу, «Лендрейдеры» Сынов Хоруса уже мчались по последнему участку дамбы к материку. Перед ними посылали дуговые потоки ракет «Вихри-Скорпиус». Боеголовки уничтожали разложенные противотанковые ловушки и прорывали поля спутанной колючей ленты бурей подземных взрывов.
Первые «Лендрейдеры» вырвались с дамбы под ярость тяжелых автопушек, орудий группового обслуживания и стационарных лазпушек. Сверхтяжелые танки Хакон дернулись назад в своих окопах, и к грохоту этого дня добавились залпы боевых орудий и «Разрушителей». Осадные мортиры и бомбарды, кулеврины и гаубицы с кашлем отправляли в небо фугасные заряды.
Край дамбы исчез в сотрясающем землю шквале взрывов. Оглушительные удары били один за другим. Они следовали настолько быстро и непрерывно, что сливались в один бесконечный ударный взрыв. Энергетическое оружие испарило океанские волны гейзерами пара. Высокомощная взрывчатка перепахивала пляж ураганами стеклянистых осколков.
От воздуха разило солью и горящим металлом. Сожженным мясом и кровью.
Двадцать «Лендрейдеров» погибли мгновенно. Вспоротые и вывернутые наизнанку, они завертелись на месте, словно выпотрошенный скот. Из извергающих дым останков хлынули легионеры Сынов Хоруса. Молниеносный перекрестный огонь рвал их на куски. Жгучие оксифосфорные боеголовки исторгали из легких вопли агонии. Броня рвалась и распадалась. Плоть испарялась.
Оставшаяся артиллерия Хакон забрасывала дамбу фугасами, рассчитывая лишить танки на пляже подкреплений и задушить прорыв в зародыше. Бронированные ремонтные машины «Атлас» дюжинами сбрасывали остовы в океан, модифицированные «Троянцы» безостановочно трудились, поддерживая дамбу в проходимом состоянии, и ничто не могло замедлить льющийся на материк поток транспортеров.
В вихрь ворвались новые «Лендрейдеры». Полдюжины, затем еще дюжина, они рассредоточивались, оказавшись на изорванном снарядами берегу. Они перемалывали трупы братьев по легиону, укрываясь в воронках, заполненных кровью и горючим. Вверх по склону бил ответный огонь.
Среди выпотрошенных «Лендрейдеров», оттягиваемых влево и вправо от края дамбы, протолкался «Скорпиус». Вращающиеся пусковые установки прочесывали соединенные опорные точки залпами ракет. Три быстро взорвались одна за другой, сокрушенные имплозивными боеголовками, которые разнесли опорные элементы.
Над головой заревели «Грозовые орлы» и «Громовые ястребы». Из установок на их крыльях и носах мчались ракеты и снаряды. По всему имперскому фронту вспухли огненные полосы, но полки Эдораки Хакон окопались хорошо и глубоко.
Батареи «Гидр» вертелись, направляя воздушные корабли. «Мантикоры» фиксировали целенаводящие когитаторы на вспышках двигателей. По небу строчили ракеты «Небесный орел» и заряды скорострельных автопушек. Полдюжины десантно-штурмовых кораблей упало, врезавшись в утесы, словно некачественный триумфальный фейерверк.
Болтеры Сынов Хоруса оставляли в дымовой завесе спиральные инверсионные следы. Ракеты описывали дуги и били по огневым точкам. О точных попаданиях возвещали грибовидные белые вспышки. В центре атаки, словно гиганты, двигались когти дредноутов. Ревели штурмовые пушки, слишком тяжелые даже для легионера, и из роторных установок вылетала одна ракета за другой.
По всей протяженности многокилометрового пляжа прокатывались пылающие бури фырканья выстрелов, ракет, энергетического оружия и сгустков пламени.
Мертвых и умирающих давили рычащие гусеницы «Лендрейдеров». За ними к указанной отметке высоты следовали «Носороги», и обледенелый песок превращался в зернистую красную пасту.

«Лендрейдер» покачнулся, когда ему в борт ударил близкий взрыв. Аксиманд крепко схватился за опору, когда тяжелая машина нырнула в воронку. Двигатель заревел, и она начала карабкаться на противоположную сторону. Броня штурмового транспортера глушила большую часть шума боя, но гудящие басовитые ноты ударных волн стучали все чаще и сильнее.
— Приближаемся, — произнес Йед Дурсо, линейный капитан 5-й роты.
— Беспокоишься? — спросил Аксиманд.
— Нет, — ответил Дурсо, и Аксиманд ему поверил. Чтобы смутить ветерана вроде Дурсо требовалось нечто большее, чем оборудованные огневые точки, роты сверхтяжелой техники и полки Армии.
Подчиненный Аксиманда вертел что-то в руке, с ловкостью опытного окорщика перемещая это между пальцами.
— Что это?
Дурсо глянул вниз, будто не сознавал, что делает.
— Ничего, — сказал он. — Просто баловство.
— Покажи.
Дурсо пожал плечами и разжал ладонь. Золотой символ на пеночке, который носят на шее. Око Хоруса сияло красным в освещении отсека.
— Ты суеверен, Йед?
— Как выясняется, теперь мне это можно, Маленький Хорус, — отозвался Дурсо.
Аксиманд кивнул, допуская это. Еще недавно подобное поведение стало бы основанием для дисциплинарного взыскания. Теперь же оно выглядело исключительно естественно. Аксиманд оглянулся на своих воинов — десять Сынов Хоруса с тяжелыми прорывными щитами и мультиспектральными приспособлениями на шлемах. На пластинах брони каждого из воинов были вытравлены символы банд Хтонии. Болтеры украшали отметки убийств, а на поясах висели жуткие трофеи.
Безмолвный Орден возродил старые практики родной планеты. Сергар Таргост, горло которого было замотано антисептическими бинтами, предложил вернуть хтонийскую символику, и магистр войны согласился с ним.
— Я думал, мы покончили с дикарскими тотемами, — произнес он.
— Совсем как в старые времена, — сказал Дурсо. — Это хорошо.
— Но сейчас не  старые времена, — бросил Аксиманд.
Дурсо покачал головой.
— Ты действительно хочешь сейчас в это углубляться?
— Нет, — ответил Аксиманд. Его странным образом беспокоила новая варварская манера воинов держаться. Он полагал, что с уходом Эреба XVI легион возродится. Было похоже, что именно это и произошло, но не в том виде, которого он ожидал. Грани, сглаженные веками Согласия, снова заострялись.
Аксиманд соединил визуальный канал своего шлема с внешними трансляциями пиктов «Лендрейдера».
Там было не на что особо смотреть.
Глушащие бомбы затягивали сланцевые пляжи и гранитные утесы впереди волнами электромагнитных помех. Из мглы появлялись призраки сплющенных противотанковых ловушек и акры разорванной снарядами колючей ленты. Дисплей зашипел от помех, и на вершинах скал полыхнули дульные вспышки артиллерии. Спустя считаные секунды «Лендрейдер» содрогнулся от близкого попадания высокомощных фугасов. Машина затряслась, преодолевая останки чего-то, что когда-то могло быть «Носорогом».
Аксиманд беззвучно поторопил водителя.
Кампания на Двелле его испортила. Поспешная яростная толкучка того боя напоминала о первых днях Великого крестового похода, когда легионы еще разрабатывали свой модус операнди. То было время испытаний, повторного усвоения уроков войн, только начинавших эволюционировать из ада, где два бесформенных воинства племен техноварваров, состоявших из плоти и пота, рубили друг друга.
Новое оружие, новые технологии, новые трансчеловеческие тела и новые братья, с которыми сражаешься бок о бок. Одно дело создать легион, другое — научиться сражаться  как легион.
— Десять секунд, — крикнул водитель.
Аксиманд кивнул, проверил, заряжен ли болтер, и сдвинул ножны Скорбящего на плечо. Полностью заряжен, полный порядок. Совсем как в прошлый раз. Он вышел на линию готовности. Размял плечи и крепко прижал щит. Сжал и разжал челюсти.
— Пять секунд!
Визг двигателя усилился, водитель выжимал для воинов на борту еще несколько десятков метров. От взрыва машина встала на одну гусеницу. Она приземлилась с сокрушительным грохотом дробящегося камня и протестующего металла.
— Пошли, пошли, пошли!
«Лендрейдер» со скрежетом остановился. Штурмовая аппарель упала вниз, и внутрь ударило ревущее крещендо. Взрывы, стрельба, крики и лязг металла о металл. Громкость мира вышла на красную отметку.
Аксиманд услышал в ухе дыхание и закричал: «Убивайте за живых, убивайте за мертвых!»
Старинный боевой клич невольно сорвался у него с губ, когда он бросился в водоворот.
Его воины взревели в ответ.

По милости Ликс Рэвен едва не стер ноги «Бича погибели» до земли, чтобы добраться до Авадона, но теперь жалел, что утруждал себя. Она разбудила его среди ночи, наведя на мысль, что намечается какое-то чувственное приключение, однако вместо этого его ждали внутренности и пророчество.
— Великий Волк явится в Авадон, — сказала она, бросив ему на колени горсть теплых и влажных органов. — Его горло обнажится, когда к тебе приблизятся огненные волки-близнецы. Перережь его, и Белая Нага из легенды явится к тебе с откровением.
Рэвен поперхнулся от смрада гниющего мяса и уже был готов оттолкнуть ее прочь, когда увидел, что ее глаза молочно-белого цвета и без зрачков. Так бывало с его матерью, когда он был молод, и сказанное ею всегда сбывалось.
— Хорус? — спросил он вместо того, чтобы ударить ее. — Хорус будет в Авадоне?
Но она обмякла, и ее не смогли привести в чувство ни соли, ни пощечины.
Несмотря на опасения Тианы Курион и Кастора Алькада, Рэвен немедленно собрал домашних и направился на север, к Авадону, с десятью своими рыцарями. С ним отправились двое сыновей, Эгелик и Бэнан, а средний, Осгар, остался в Луперкалии в качестве правителя.
И вот, после целой ночи изнуряющего перехода вокруг отрога плоскогорья Унсар и среди земледельческих пейзажей…
Ничего.
Их почтенные машины, словно обычные пехотинцы, ожидали от Эдораки Хакон сообщения о том, когда можно выдвигаться. По позвоночнику Рэвена проходили спазмы отвращения от того, что эта лишенная юмора свинья из Армии не дала ему места в боевом порядке.
«Бич погибели» отреагировал на его злость, скребя землю когтистой лапой. Предупреждающий ауспик залил сенсориум красным светом, а орудия с визгом сервоприводов набрали энергию. Боевые горны рыцарей взревели, и ближайшие резервы Армии попятились.
— Мы должны быть за этим хребтом, отец,  — произнес Эгелик, старший сын Рэвена. — Почему мы не сражаемся? 
— Потому что Молех захватили чужеземцы,  — прошипел Бэнан, младший. — Когда Империум явился сюда, они отрезали нашему дому яйца. 
— Довольно, — бросил Рэвен. Бэнану было почти тридцать лет, и ему следовало быть умнее, однако мать души в нем не чаяла и ни в чем ему не отказывала. Его манеры были грубы, а высокомерие настолько же чудовищно, как ощущение своего права.
Сын во многом напоминал Рэвену его самого в юности, только Бэнан не обладал его обаянием и харизмой, которые сглаживали надменность и придавали ей вид уверенности.
Однако в данном случае был прав и Бэнан.
— Идем со мной, — произнес он, покидая область, куда их поставили, и, вышагивая среди траншей и редутов. Приблизившись к переднему краю сражения, Рэвен подключился к боевым когитаторам командного бункера Эдораки Хакон. Сенсориум заполонили загружаемые данные, и «Бич погибели» зарычал в предвкушении.
Он чуял кровь и слышал грохот выстрелов. Это была война, настоящая война, возможность испытать себя в схватке с более интересным врагом, чем бродячая маллагра или стая ксеносмилусов. Рэвен чувствовал след всех воинов, управлявших «Бичом погибели» до него, и слышал, как их общая жажда боя шепчет и пульсирует в его теле, будто разряд молнии.
Рэвен сомневался, что мог повернуть назад, даже если бы и захотел.
Он шагал сквозь мешанину складов боеприпасов, «Троянцев», артиллерийских окопов и войск заднего эшелона. Его рыцари следовали позади, бахвалясь намерением сразить врага. Впереди земля резко поднималась вверх, а небо бурлило, словно фантасмагорический шторм, сверкая, как схватка богов в небесах.
В сенсориуме настойчиво раздавались предупреждения, помеченные личным опознавательным символом маршала Хакон. Он не обращал на них внимания и двигался дальше, шагая к краю утеса.
До края дамбы было полкилометра. Пространство между ней и утесами представляло собой раскуроченное горящее кладбище искореженного металла. Адский ландшафт с пылающими кратерами, множеством разбитых танков и сотнями расчлененных тел.
Тысячи гигантских воинов пробивались вперед за тяжелыми прорывными щитами. Те давали эффективную защиту от ручного оружия и даже орудий среднего калибра, но не годились против тех пушек, которые на них нацелила Хакон. После каждого наступления оставался шлейф тел, лишенных конечностей трупов и рек крови, красными озерами заполняющих воронки.
Рэвену никогда не приходилось видеть столько космических десантников, он даже не представлял, что их вообще может быть столько. «Бич погибели» тянул его разум, понуждая действовать, выступить со славой и разнести один из надвигающихся клиньев щитов на куски.
— Ну же, отец,  — убеждал Бэнан. — Давай сокрушим их! Будем поочередно разбивать каждый на части, пока не опрокинем весь фронт. 
Ему хотелось отдать приказ. О, как же ему хотелось отдать этот приказ.
— Да, мы могли бы сокрушить одну, возможно две, а может даже три стены щитов, но и только, — произнес он, чувствуя, как «Бич погибели» разгневан его отказом идти. — А затем нас задавит артиллерия и повергнет пехота. Недостойная смерть. Едва ли подобающая рыцарям.
В ответ на сопротивление его рыцарь пустил по позвоночнику спазм нейрорезонанса, и Рэвен дернулся от его силы. Когда он открыл глаза, его взгляд тут же привлек к себе «Лендрейдер» с дополнительным бронированием, который, упав на противотанковые надолбы, раздавил их своим весом и проломил рокритовый волнолом.
На задней части защиты обоих траков реяли знамена, каждое — с символом вставшего на дыбы волка. Выстрелы выбивали искры из брони «Лендрейдера», и Рэвен увидел, как в борт, где до этого срезало правый спонсон, пришлось прямое попадание лазпушки. Она должна была пробить отверстие внутрь машины.
Но вместо этого энергия выстрела рассеялась в момент попадания, и танк окутался огненным цветком, от которого вспыхнули два знамени с волками.
— Световой щит, — произнес он, опознав ту же технологию, что и в ионных щитах «Бича погибели».
Его горло обнажится, когда к тебе приблизятся огненные волки-близнецы. 
— Луперкаль, — сказал Рэвен.

Пол под ногами Граэля Ноктюа сотрясался от попаданий, на плитах под сапогами появлялись закругленные стреловидные выступы. «Громовой ястреб» обладал утилитарной конструкцией — рабочая лошадка, отличающаяся быстротой и легкостью в производстве.
Кроме того, он был сравнительно расходным.
Что едва ли успокаивало людей, которых он перевозил.
Присев возле задней аппарели с грузом дымящегося прыжкового ранца за спиной, Ноктюа ощущал каждое попадание по корпусу десантно-штурмового корабля. Он слышал каждое потрескивание натяжных тросов и скрип крыльев на запрессованных болтах, когда пилот исполнял отчаянные маневры уклонения.
Полосы выстрелов тянулись к кораблю, петлявшему в воздухе, пока стрелки пытались предугадать его траекторию. Шрапнель выбивала в воздухе барабанную дробь. Шестеро воинов упали, когда бронебойные снаряды пробили фюзеляж и рассекли их, словно мешки с кровью, имеющие форму человеческого тела.
Линия трассера пересекла правое крыло. Основной удар пришелся по двигателю, затем оторвался элерон.
— За мной! — заорал Ноктюа.
Лампа готовности к прыжку все еще светилась оранжевым, но если бы они не убрались с обреченной птицы, то упали бы вместе с ней. «Громовой ястреб» двигался по воздуху, сползая в сторону и накренившись набок, когда отказал правый двигатель.
Ноктюа согнул ноги и толкнулся наружу и вниз, плотно прижав руки к бокам. Он не стал оглядываться, чтобы посмотреть, следуют ли за ним его люди. Следуют, не следуют. Он узнает, когда окажется на земле.
Он почувствовал, как над ним взорвался «Громовой ястреб», и понадеялся, что горящий остов упадет не на него. И ухмыльнулся, подумав, что бы об этом сказали Эзекиль и Фальк. В огне рухнули три «Громовых ястреба», возможно, больше. Это не имело значения. Все знали: воздушные корабли — расходный материал. Небо заполнили легионеры-штурмовики.
Он проигнорировал их и сосредоточился на стремительно приближающейся земле.
Боевые братья на пляже увязли под снарядами на перекрывающихся секторах обстрела. Черный сланец берега напомнил Ноктюа о бойне на Исстване V, но на сей раз умирали уже Сыны Хоруса.
Ноктюа скорректировал угол спуска по направлению к цели, которую ему указал лично Луперкаль. Расположение опорных точек, траншей и редутов было в точности таким, как предсказывал магистр войны.
«Смертные. Такие предсказуемые». 
Символ в виде новорожденного месяца, такой же, как вытравленный у него на шлеме, располагался поверх сильно укрепленного пункта. Тот был окружен рядами передовых укреплений, прикрыт точечными орудиями и защищен сотнями солдат и самим своим расположением на линии фронта.
Ноктюа махнул ногами вниз, чтобы падать подошвами вперед. От мысленного импульса прыжковый ранец заработал, испустив визжащий ураган бело-синего пламени. Он специально модифицировал впускные и выходные сопла, чтобы при запуске они издавали вой.
Стремительное падение замедлилось. Ноктюа приземлился с грохотом раскалываемого камня. Он согнул колени, и форсунки прыжкового ранца опалили крышу опорного пункта. Спустя секунды его оглушил грохот камней, рассыпавшихся под его подошвами. Закончив отцеплять от нагрудника два мелта-заряда, он насчитал двадцать шесть ударов.
Более чем достаточно.
Он швырнул мелты вниз, по бокам от себя и вновь взмыл в воздух, дав краткий импульс из прыжкового ранца. Его воины сделали то же самое, и, как только они оказались в воздухе, пятьдесят восемь мелта-бомб взорвались практически одновременно.
Отключив сопла, Ноктюа выхватил меч с болт-пистолетом и рухнул вниз сквозь дымящиеся остатки крыши опорного пункта. Верхний уровень был полностью разрушен, превратившись в воющее и вопящее месиво умирающей плоти. Он спрыгнул на нижний этаж, пробив ослабленную конструкцию и приземлившись в центре бывшего проекционного стола.
Его окружали оглушенные смертные, лица которых напоминали оказавшихся на суше рыб. Непонимающе открытые в ужасе рты образовывали буквы «О». Он спрыгнул посреди них, одним взмахом меча рассек троих офицеров и еще двоим выстрелил в лицо. Трупы не успели рухнуть на пол, как он уже вновь пришел в движение. Потолок пробили мощные удары, от которых каменная пыль и железные балки устремились туда, где лишь мгновения назад располагался полностью функционирующий командный центр.
Из обломков поднимались покрытые прахом статуи воинов-богов, что расправлялись с живыми людьми в пределах досягаемости. Заряды болтеров рвали тела в бронежилетах, словно чрезмерно сжатые канистры с топливом. Брызги артериальной крови расписывали стены перекрещивающимися дугами. Ревущие цепные клинки рубили конечности и хребты, превращая плоть в мозаику.
Ноктюа увидел, как из караульных ниш у обоих основных входов вышли двое таллаксов на поршневых ногах и в безликих шлемах. Молниевые пушки открыли огонь, искажая пространство, но Ноктюа перескочил сверкающий заряд на своем прыжковом ранце. Он приземлился между таллаксами, обезглавив одного мечом и разорвав второго болтом, который выпустил, как палач.
Двух других повергла толпа Сынов Хоруса, еще двоих застрелили, не дав сделать ни единого шага. Ноктюа уперся в блок шипящих клапанов и потрескивающих полусфер когитаторов. Его прыжковый ранец заработал, оставляя за собой каньон жженой плоти. Он рывком снизился, при приземлении вогнав пятку в грудь оставшегося таллакса.
Тот врезался спиной в стену, лорика таллакса разлетелась, будто стекло, и на усыпанный щебнем пол упали окованный сталью позвоночник и череп. Последний противник развернул свой плазменный бластер и сумел выстрелить навскидку, проделав на наплечнике раскаленную борозду.
Разозлившись, Ноктюа рубанул его мечом по плечу.
Клинок вышел через таз, и сраженный киборг умер в потоке зловонных амниотических жидкостей, затрещав от машинной боли.
Ноктюа дернул плечами, раздраженный тем, что кибернетическая вещь смогла подобраться к нему настолько близко. Плоть под броней была обожжена, и он только теперь почувствовал боль. Подумав о боли, он глянул вниз и увидел, что из бедра торчит арматура из катаной стали, а в нагрудник вошел боевой клинок таллакса.
Он не пробил броню, но арматура прошла прямо сквозь ногу. Странно, что он сразу этого не почувствовал. Он выдернул арматуру, мгновение понаблюдав, как течет кровь, и наслаждаясь новым ощущением ранения. Затем отбросил прут и кивнул своему магистру-сигнальщику.
— Ставьте маяк, — приказал он, указывая на центр разбитого гололитического стола. — Похоже, там сойдет.
Ноктюа услышал хриплое дыхание, глянул вниз и увидел, что один из командиров крепости еще жив. Умирающая женщина с лазпистолетом, покрытым орнаментом. Архаично и чрезмерно сложно, но ведь имперским офицерам так нравилось украшать свое боевое снаряжение.
Она была одета в бурнус из драконьей чешуи и золотистые очки, словно пустынный налетчик. Ноктюа заметил под всем этим, на груди униформы штифты, обозначающие звание.
Он не удосужился изучить военную иерархию вооруженных сил Молеха, как Аксиманд, но она явно располагалась высоко в пищевой цепи. Бурнус пропитывала кровь, а очки разболтались. Они повисли на одной щеке, открыв сморщенный, уничтоженный болезнью глаз.
Все еще наслаждаясь болью, Ноктюа раскинул руки.
— Ну, давай, — сказал он. — Сделай свой лучший выстрел.
— С удовольствием, — произнесла Эдораки Хакон и всадила волкитный заряд точно в сердце Грааля Ноктюа.

Грохот битвы обрушивался на Аксиманда, словно кулаки «Контемптора». По нему били ударные волны взрывов, щит содрогался от попаданий снарядов. Непрерывный обстрел делал каждый шаг полным опасностей. На дне воронок собралось невообразимое количество крови. Проезд сражающейся техники превратил ее в липкий и красный строительный раствор.
По пляжу проносились выкашивающие все и вся залпы тяжелых болтеров и автопушек. Щиты Сынов Хоруса принимали на себя большую часть огня, но не весь. Воины легиона падали в таких количествах, каких Аксиманд не видел с Исствана.
Они шагали по мертвецам. Под ногами трещала опаленная броня, при продвижении подошвы вязли в размазанных трупах. Апотекарии и рабы оттаскивали прочь тех, кто был слишком серьезно ранен, чтобы сражаться. В подобном милосердии было мало смысла. Космический десантник, чьи раны слишком тяжелы, чтобы продолжать идти, представлял собой обузу, без которой легион мог обойтись.
«Пусть умирают»,  — подумал Аксиманд.
Догонявшие их с обеих сторон «Лендрейдеры» взметали снопы зернистого черного песка и застоявшейся крови. Вращающиеся орудийные платформы на гусеницах отстреливали снаряды и дымящиеся гильзы. Дредноут без одной руки, пошатываясь, бродил кругами, будто искал ее. Над головой проносились ракеты, избыточное давление выжимало из легких воздух.
У воздуха был привкус перегруженных батарей и плавящейся стали, сгоревшего мяса и вскрытых внутренностей.
Фронт имперцев был неразличим за колышущейся грядой дыма орудий. Дульное пламя из сотен амбразур мерцало, словно вспышки пиктеров на параде. Небо окрашивалось взрывами, растекающиеся дуги дыма указывали места гибели десятков десантных кораблей.
— Тяжело идет, — произнес Йед Дурсо. Его шлем треснул посередине из-за попадания из автопушки по щиту, который от этого врезался прямо в лицо. Из трещины лилась кровь, но глазные линзы уцелели.
— Будет еще тяжелее, — отозвался он.
Что-то упало с неба и, развалившись на части, покатилось по пляжу, раскидывая сооружения и тела. Аксиманду показалось, что это «Грозовая птица», но она взорвалось прежде, чем он успел в этом убедиться.
Вскоре разбился еще один десантно-штурмовой корабль. На сей раз это был «Громовой ястреб». Он рухнул жестко, носом вперед. Перед ним, словно пули, веером разлетелись осколки твердого мокрого сланца. Дюжина легионеров упала, сраженная наповал, словно снайперским огнем. Заостренный кусок угодил Аксиманду в лицевой щиток. Левая линза треснула. Зрение затуманилось.
Крыло корабля согнулось и пропахало сланец, опрокинув летающую машину на крышу. Второе крыло переломилось, будто гнилое дерево, когда она понеслась по песку, подскакивая и, продолжая разваливаться при каждом падении. Крутящиеся и горящие останки врезались в группу Сынов Хоруса, и те исчезли в пламенном шаре, когда взорвались двигатели. Лопасти турбин разлетелись, словно мечи.
— Клянусь Луперкалем! — выругался Аксиманд.
— Никогда не думал, что меня обрадует роль пехотинца во время штурма, — произнес Дурсо, поднимая золотой символ, привязанный к рукояти щита.
Аксиманд покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Гляди.
Три «Лендрейдера» перед ними выглядели так, словно получили удар бойками стенобитного молота титана. Один был полностью выпотрошен, превратившись в почерневший остов, внутри которого остались только расплавленные трупы. Из второго, шатаясь, выбиралась горстка воинов. Их доспехи были черными — изначально, не от огня.
— Разве юстаэринцы не с Первым капитаном? — спросил Дурсо, узнав тяжелую броню терминаторов.
— Не все, — произнес Аксиманд.
Волчьи флаги третьего «Лендрейдера» пылали, его расколол жестокий удар.
Хорус стоял на одном колене, прижав руку с когтями к борту своего «Лендрейдера», словно скорбел об утрате. Бок темного доспеха лоснился от крови. Его, словно копье, пронзил кусок трубы.
— Луперкаль, — произнес Дурсо, испытав благоговение при виде одного-единственного воина посреди столь масштабного побоища. И какого  воина!
— Сыны Хоруса! — закричал Аксиманд, проталкиваясь вперед. — Ко мне!
Изнутри «Лендрейдера» повалил дым. Из него шагнули извращенные воины, тела которых были охвачены огнем. Линзы шлемов сияли белизной кости, оставленной в пыльных склепах.
Не юстаэринцы, нечто куда хуже.
Как их там именовал Малогарст?
«Луперки, Братья Волка». 
Сергар Таргост назвал их иначе, когда сервиторы нартециума, наконец, сняли швы, скреплявшие его горло.
«Двойное пламя». 
Теперь Аксиманд знал, почему. Их доспехи были совершенно черными. Не выкрашенными в черный, как у юстаэринцев, не почерневшими из-за гибели машины, они были черными от инфернального пламени вариа, горевшего внутри них.
Первым вышел Гер Геррадон. Аксиманд все еще мог вспомнить два меча, вонзенные ему в грудь, и собравшуюся вокруг лужи крови, которой он истек на полу Мавзолитики. Окутывавший броню огонь не заботил Геррадона. Как и семерых прочих, выбравшихся из обломков.
Сыны Хоруса выстроились рядом с Аксимандом, не менее сотни воинов. Точнее определить было сложно из-за дыма. Каждый из легионеров видел то же, что и он: магистр войны в опасности.
Механикум защитил транспорт Луперкаля от всего, кроме разве что ярости титана, а все данные разведки утверждали, что ни один из имперских Легио еще не вывел в поле сколько-либо крупное соединение машин. Так кто же мог сотворить такое?
Ответ не заставил себя ждать.
Они вышли из дыма. Багряно-золотые гиганты с шарнирными суставами. С их сегментированных панцирей горделиво ниспадали знамена. Земля содрогалась от тяжелых ударов их когтистых ног и воющих трелей охотничьих горнов.
Выставив перед собой потрескивающие копья и визжащие мечи, рыцари Молеха атаковали магистра войны.

Глава 13
МАЯК. ЗАГНАННЫЙ ВОЛК. Я ЭТО СДЕЛАЛ

Он набрал полные легкие горячего, пропитанного металлом воздуха. Вдох обжигал, но альтернатива была хуже. В голове стучало и казалось, будто кто-то вдавливает ему в левый глаз стальную иголку. Грудь болела, словно в нее вонзают штыри.
— Вставай, — раздался голос.
Грааль Ноктюа кивнул, и от этого движения игла вошла еще глубже в мозг.
— Вставай, — повторил Эзекиль Абаддон.
Ноктюа открыл глаза: имперский опорный пункт. Внутреннее пространство выжжено и разрушено. «Это сделал я. Был десантный штурм, и я убивал таллаксов».  Он не думал, что разбитый командный центр заполнен отделением глянцево-черных терминаторов.
На титанических пластинах их темных доспехов плясали коронные разряды, Ноктюа чувствовал ледяной металлический привкус от телепортационной вспышки.
— Так маяк сработал? — выговорил он.
— Практически единственное, что ты сделал как надо, — сказал Абаддон, раздавая своим воинам указания на внутреннем хтонийском жаргоне. — Юстаэринцы здесь, и имперский фронт уже опрокидывается.
Ноктюа перекатился набок, он взмок от усилий, с которыми приходилось втягивать воздух. Он поднялся, от напряжения его едва не стошнило. В конце концов, выпрямившись и нетвердо встав на ноги, Ноктюа понял, в чем проблема: ему уничтожили сердце.
Умирающая женщина. Офицер. Ее пистолет был чем-то большим, нежели просто лазпистолет. Чем-то существенно  большим, нежели просто лазпистолет. Он глянул вниз и увидел аккуратное, прижженное отверстие в нагруднике и груди. Он знал, что если бы выдернул засевшую в ноге арматуру, то без усилий смог бы просунуть ее сквозь дыру в груди и спине.
— Она меня подстрелила, — произнес он. — Эта стерва меня подстрелила.
— Насколько я слышал, ты ей это позволил, — сказал Первый капитан, качая головой. — Глупо. Я отстаю от графика. И теперь Кибре, скорее всего, опрокинет свой фланг первым.
Ноктюа поискал умирающую женщину, но та была уже мертва. Ее голова лежала на плече под неестественным углом, поскольку это было все, что от нее осталось после попадания массореактивных зарядов в грудь.
— Ты легко отделалась, — сказал он.
Абаддон схватил Ноктюа за наплечник и развернул. Терминаторский доспех Первого капитана давал ему преимущество в росте на голову. Ноктюа взглянул снизу вверх в глаза, напоминающие глаза волка, что вышел на охоту, волка, добыча которого собирается ускользнуть.
— Верни своих людей обратно в бой, — произнес Абаддон, — иначе я закончу то, что она начала.
— Да, Первый капитан, — ответил Ноктюа.

Рыцари устремились к магистру войны, и Рэвен еще никогда не чувствовал себя столь уверенным и справедливым, предвкушая убийство. Его руки пылали от готовности стабберных пушек и трескучих энергетических петель кнута.
Воины, стремившиеся к славе еще до того, как «Бич погибели» стал принадлежать ему, кричали на него, подавляя чувства своими раскатистыми боевыми кличами. Он слышал их голоса, хор бессловесной ярости. Никто из них никогда не совершал столь великого убийства, и каждому хотелось ощутить то, что ощущал Рэвен.
Он направлял их умения и силу, пользовался ими.
«Бич погибели» был острием клина, его копье было нацелено в сердце магистру войны. Эгелик и Бэнан держались вплотную по бокам. Головы опущены, ионные щиты выставлены перед сердцами.
Цепные клинки-жнецы отведены назад для удара.
Он разразился диким хохотом. Он был имперским командующим. Ему принадлежало право Первого Убийства, и каким  обещало стать это убийство!
Хоруса окружали воины, броня которых казалась горящей, но странное зрелище не задержало Рэвена. Сенсориум сообщал, что другие воины направляются спасти своего предводителя. Они опоздают.
Он сжал кулак, и с наплечной установки ударил пылающий поток высокоэнергетических лазеров. Четверых черных воинов практически испепелило. «Лендрейдер» разрезало надвое.
Хорус поднялся на ноги, и, хотя на нем и был шлем, Рэвен мог вообразить страх в его глазах. «Бич погибели» щелкнул кнутом, и магистра войны отшвырнуло на разбитый «Лендрейдер». Он силился встать. На его плечах и груди вспыхивали лиловые дуги молний.
Плавающие перекрестья прицела Рэвена сошлись на янтарном оке, что было на груди магистра войны.
— Попался, — произнес Рэвен, дав волю яростной мощи оружия, которое берег для этого мгновения: термального копья.

Стремительные копья раскаленного, как солнце, света обвили Луперкаля. Когда Аксиманд проморгался, отогнав кружащиеся остаточные образы, он увидел вокруг своего господина и повелителя лишь тьму. Луперки прильнули к магистру войны, словно фанатики, умоляющиеся возносящегося бога остаться.
Они завыли, и Аксиманд почувствовал, что дневной жар пропал.
Время замедлилось. Не так, как это порой бывало в пылу боя. Совсем не так. В сущности, оно не замедлилось,  а остановилось.
Мир стал неподвластен времени, будто оно здесь никогда и не существовало, не должно было быть и не могло  существовать. Галактики могли бы возникнуть в круговороте, дойти в своем вращении до исчезновения, и это бы произошло в мгновение. Мясная муха могла бы взмахнуть крыльями, и на завершении движения уйти в вечность.
Это исходило из черных воинов, окруживших магистра войны, словно они черпали нечто из некоего бездонного источника внутри себя. Или же какая-то ужасная сила тянулась сквозь них, позволяя толике своего мира просочиться в этот.
Стрелы убийственной энергии из орудий рыцаря вошли в луперков. И исчезли. Они оказались поглощены, будто Двойное пламя стало темными окнами в иное царство бытия.
А затем все кончилось, и Аксиманд пошатнулся, когда ход времени догнал его, а мир мгновенно вернулся в фокус. Он оперся на щит. Сердце работало с натугой, словно оказалось в плену кожи, которая была ему слишком мала.
— Что…
Это было все, что он успел сказать, прежде чем луперки разорвали объятия вокруг магистра войны. К доспеху Луперкаля липли ручейки черного пламени, но он был жив.
Рыцарь, возглавляющий атаку, замешкался, ошеломленный тем, что цель не погибла. Его орудия поднялись исправить эту ошибку, но секундная пауза уже лишила его единственного преимущества.
И лишь эта секунда и требовалась Хорусу.

«Я должен быть мертв». 
Нервные окончания горят. Боль. Боль, подобной которой он никогда не знал.
Даже при нападении на купол Возрождения не было настолько плохо. Он мог бы выдержать ожоги и физические травмы, но колючее пламя от кнута рыцаря резало нервы, словно ликующие мучители.
«Я должен быть мертв. Нет времени размышлять о том, что это не так. Справься с болью. Загони ее вглубь. Перенеси ее позже». 
Луперки Мала и Таргоста спасли его. Не было времени гадать, как именно. Отступление было невозможно. Ему причинили боль, и ему нужно было причинить боль в ответ. Аксиманд и 5-я рота приближались. Все кончится прежде, чем они подберутся к нему.
Хорус поднял взгляд на атакующих рыцарей.
«Я жив, и это был ваш единственный шанс». 
Луперки бросились от него, словно стая хищных птиц, выпущенных с гнезд на доспехе. Гораздо быстрее, чем должно двигаться что-либо живое. Там, где они вцеплялись в него, оставались ожоги — холодовые ожоги. Хорус двинулся следом, занося Сокрушитель миров над головой.
Первый рыцарь сделал шаг назад, и Хорус рассмеялся.
— Испугался теперь? — взревел он.
Шлем заполнился вопящим треском вокса. Он сорвал его и отшвырнул прочь.
Луперки роились вокруг ног рыцаря, карабкаясь и прыгая, хватаясь за кромки сегментированных пластин. По пути наверх они рвали, переламывали соединительные кабели, выдирали сервоприводы и сцепки. Гер Геррадон вскарабкался быстрее всех и вогнал когтистый кулак в пилотский отсек. Рыцарь щелкнул кнутом, бичуя себя самого, чтобы стряхнуть его. Приближались другие рыцари, обходящие предводителя с боков.
«Приблизься. Окажись внутри их зоны обстрела». 
С фырканьем загрохотали пушки, дульное пламя перемалывало землю в пыль. Сплошной стеной снаряды следовали за Хорусом, но тот поставил между собой и обстрелом первого рыцаря. Заряды стабберов прошлись по панцирю ведущего рыцаря и по установке термального копья. Оружие взорвалось.
Тело другого рыцаря врезалось в первого, раздавив еще двух луперков, и те погибли с воем. Он вогнал ионный щит в броню предводителя. Словно слезы, хлынули стекло и смазка.
Показавшийся пилот был мрачным красавцем с жестокой улыбкой.
Хорус рассмеялся.
«Ты все еще думаешь, что можешь меня убить». 
Он поднырнул, когда рыцарь топнул ногой. Перекатившись, Хорус поднялся на ноги и разорвал своей когтистой перчаткой пневматический узел в сочленении голени рыцаря. Тот пошатнулся, гироскопические сервоприводы с визгом пытались удержать боевую машину в вертикальном положении.
Третий и четвертый рыцари выходили на огневые позиции. Позади их было больше.
«Продолжай двигаться. Не давай им прижать тебя на месте». 
Хорус петлял между ногами атакующих, будто волк-одиночка посреди стада. Однако создания из этого стада могли раздавить, сжечь и выпотрошить его. Топающие ноги давили землю. Вокруг били ревущие цепные клинки, превосходившие шириной спидер «Дротик». Энергетический кнут ведущего рыцаря затрещал, проплавив на песке трехметровую стеклянистую борозду.
Хорус вскарабкался на грейферный механизм растопыренной ноги рыцаря. Он ухватился за ребристые кабели на голени и согнул ноги. Присев, он подпрыгнул так высоко, как только мог. Взмах Сокрушителя миров — и коленный сустав взорвался. Нога рыцаря подогнулась, и тот пьяно оступился. Ни одна система стабилизации не могла его удержать.
Рыцарь рухнул, его броня смялась, панцирь раскололся. Взорвались силовые ячейки орудийной установки, и поверженную машину окутало пламя. Хорус увидел, как в кабине кричит сгорающий пилот.
Упал еще один рыцарь, верхняя часть его торса взорвалась вишнево-красным огненным шаром. Хорус ощутил волну жара, не связанную с его уничтожением. По черному пляжу с ревом двигался эскадрон из трех «Глеф», и их безумно мощные волкитные карронады окутывало колышущееся марево от недавнего разряда.
Громадные танки представляли собой разновидность «Разящего клинка», для производства которой требовался катастрофический объем ресурсов и квалификации. Лишь с великой неохотой Марс утвердил внедрение в легионы танка, несущего такое орудие. Лунные Волки были одним из первых легионов, кто получил «Глефы» — еще один знак благосклонности Императора.
За ними появились и другие танки, все сверхтяжелые. Два эскадрона «Теневых мечей» и кузенов «Глеф» — собственно «Разящих клинков». Из пушек-«вулканов» ударили жгучие лучи, а турели ускорителей хлестнули бронебойными снарядами. Шум был оглушительным. Грохот эхом отразился от утесов.
Три рыцаря оказались практически стерты с лица земли, от них осталась лишь пара расплавленных ног и пара орудийных установок. Четвертый успел вскинуть свой ионный щит достаточно быстро, чтобы отвести в сторону всю мощь снаряда повышенной плотности, который, тем не менее, полностью оторвал руку и большую часть плеча.
Рыцарей чудовищно превосходили огневой мощью, и им было об этом известно. Охотничий горн предводителя испустил воющий звук, и они отступили туда, откуда пришли. Посрамленные и сокрушенные, они оставили половину своих мертвыми и уничтоженными.
Хорус втянул пахнущий фицелином воздух, давая выход перенапряжению после боя. Маслянистый пот стекал по раскрасневшемуся лицу, собираясь в бороздках на броне, где запеклась кровь. Тело перегревалось, восстанавливая плоть. Движение с такой скоростью изнуряло. Даже примарха.
Он услышал лязг доспехов, и воины построились вокруг него, вогнав щиты в песок, чтобы создать импровизированное прикрытие. Он уже знал, что в этом нет нужды.
Сражение уже было выиграно.
Об этом сообщала болтающаяся бусинка вокса, что повисла на вороте, когда он выбросил шлем. Обезглавливающий удар Ноктюа разрушил центр и, скорее всего, убил старшего вражеского офицера. Телепортирующиеся юстаэринцы и Катуланские Налетчики зачищали траншеи, и Эзекиль с Кибре не давали пощады.
Когда линия обороны оказалась брошенной, по окровавленному пляжу двинулись тысячи бронемашин: «Лендрейдеры», «Разящие клинки», «Носороги», «Сикараны» и, наконец, «Химеры» ауксилий Литонана. За ними следовали «Хищники» всех разновидностей, а также эвакуационные тягачи, разведывательные танки и машины пополнения запасов «Троянец».
На поле боя роились апотекарии. Они подбирали раненых, пока дым от бомбардировки сдувало в море. Горело множество остовов, устилающих побережье.
— Высокая цена, — произнес Хорус, когда Аксиманд подошел к нему и вогнал свой щит в песок. Луперкаль закашлялся, ощутив во рту кровь.
— Сэр! — спросил Аксиманд. — Сэр, вы ранены?
Хорус покачал головой, а затем осознал, что да — его действительно ранили. Сильно ранили. Он протянул руку и оперся на Аксиманда. Последний раз, кода он находился в окружении своих воинов и чуть не упал, дело кончилось скверно для всех.
— Я в порядке, Маленький Хорус.
Они оба знали, что это ложь, но, тем не менее, сошлись на ней.
— Сразившись с десятью рыцарями? — поинтересовался Аксиманд. — Правда?
— Я убил одного, остальные бежали.
— Скорее, при виде «Глеф» и «Разящих клинков», — заметил Аксиманд.
— Аккуратнее, — произнес Хорус, на мгновение сильнее нажав на руку Аксиманда. — Будь я мелочен, мог бы решить, что ты принижаешь эту победу.
Вняв предостережению Луперкаля, Аксиманд кивнул.
— Вы уверены, что с вами все хорошо?
— Лучше, чем хорошо, — ответил Хорус. — Я победил.

Черный песок побережья Авадона напоминал Граэлю Ноктюа об Исстване V, однако прометиевые костры, горевшие вдоль дороги от пляжа, и построенная на ее краю трибуна были в точности как на Улланоре. Опустилась ночь, но небо до сих пор рассекали яркие, словно фосфорное пламя, следы падающих с орбиты обломков.
Над головой кружили «Грозовые орлы» и «Огненные хищники», похожие на охотничьих птиц, которым не терпится вновь получить свободу.
Возвышавшийся на узком полуострове Авадон был окутан тьмой, его острые углы озарялись лишь лунным светом, отраженным в океане. Огни жилых башен города, памятников легионам и рынков практически полностью погасли, тысячи жителей цеплялись за темноту в надежде, что легион обойдет их стороной.
Завоевательная армия высадилась на Дамесеке и строилась вокруг Авадона, готовясь наступать на юг по сельскохозяйственному центру континента, по направлению к Луперкалии. Отделения поиска и разведки уже носились в воздухе, и к командованию легиона потоком лилась информация о диспозиции сотен тысяч солдат Молеха.
Морниваль сопровождал магистра войны, шагающего среди построенных рот легиона. Он вновь обрел величественный вид, благодаря наспех произведенным ремонтным работам, пусть даже никакие из них не годились для нового сражения. Хорус шел, слегка прихрамывая, чего большинство не замечало, но для пронзительного взгляда Ноктюа это было очевидно.
Прямо перед ними располагалась трибуна, построенная из обломков разрушенных опорных пунктов линии обороны. За ней высилось шесть титанов «Полководец — Смертоносный»: четыре в графитово-золотистой раскраске Легио Вулканум, два — в цветах ржавчины и кости Вульпы. Лунный свет отражался от тяжелых пластин их брони. Орудийные установки испускали отработанные газы, словно жаркое дыхание зверя.
На Дамесек высадилось двадцать шесть машин Титаникус: одиннадцать из Вулканум, шесть из Интерфектор, четыре из Вульпы и пять из Мортис — самое крупное скопление титанов, какое Граалю доводилось видеть после Исствана III. Десять «Разбойников», будто громадные статуи, стояли в окраинных районах Авадона, а шесть «Псов войны», словно бдительные сторожевые собаки, бродили по краю сборной площадки.
— Напоминает мне о Триумфе, — одобрительно произнес Эзекиль.
— В том-то и идея, — отозвался Луперкаль.
— Разве триумфы обычно не устраивают после кампании? — спросил Ноктюа, и Первый капитан бросил на него рассерженный взгляд. Эзекиль не собирался так скоро забывать о задержке, к которой привела рана Грааля от руки смертной.
— Если только ты не из отребья Фениксийца, — сказал Кибре.
— Это символично, Грааль, — произнес Хорус. — Мы покидали Улланор слугами Императора. Покидая Молех, мы будем сами себе господа.
Что-то в интонации магистра войны подсказывало Ноктюа, что это не вся правда, однако предупреждающий взгляд Аксиманда удержал его от дальнейшего развития темы. Он кивнул и скрыл гримасу боли. Казалось, кто-то вгоняет ему в грудь холодный, словно лед, клинок.
— Грааль? — спросил Хорус, сделав паузу и искоса посмотрев на него.
— Ничего, — ответил он. — Сам виноват.
— Не поспоришь, — проворчал Эзекиль.
Хорус кивнул, и они двинулись дальше.
Апотекарий, занимавшийся Ноктюа в конце битвы, буквально требовал, чтобы тот покинул боевые порядки и отправился на операцию по имплантации сердца. Ноктюа отказался от всего, кроме простейшего ухода.
Он заставлял себя не отставать, чувствуя, как холодный клинок боли вкручивается вглубь пустоты в груди. Ощутив на себе чужой взгляд, Грааль перевел глаза с магистра войны на воинов, стоявших вдоль его пути.
Гер Геррадон ухмыльнулся Ноктюа так, что тому захотелось разбить ему лицо кулаком. Геррадона окружали луперки в глухих шлемах, глаза которых заполняли помехи. Их было гораздо больше, чем Ноктюа видел во время штурма «Вар Криксиа».
Насколько далеко зашли Малогарст и Таргост в поисках тех, кто бы добровольно вызвался стать носителями пожирающих плоть убийц из варпа?
Геррадон оглянулся через плечо и приподнял брови.
«Скоро ты станешь одним из нас»,  — говорил этот взгляд:
«Нерожденным. 
Свободным от бремени…» 

— Эзекиль, ты знал, что вы с этим городом тезки? — поинтересовался магистр войны, когда они приблизились к трибуне. Граэль отвернулся от Гера Геррадона и постарался избавиться от мысли, что смотрит на собственное будущее.
— А это так? — спросил Первый капитан.
— Я имею в виду имя «Абаддон». Говорят, Эзекиль был древним пророком, хотя, возможно, он просто мог оказаться свидетелем одного из первых контактов Старой Земли с ксеноморфами. Мне попадалось несколько упоминаний об Абаддоне, — сказал он. — Или же Аполлионе. Или Авадоне? В зависимости от того, читаешь ли ты Септуагинту или Гексаплу. Или это была Вульгата? Так много версий, и все они не сходятся одна с другой.
— Так кем был Абаддон? — спросил Кибре. — Или мы не хотим об этом знать?
Хорус остановился у подножия лестницы на трибуну.
— Он был ангелом, Фальк, — сказал Хорус. — Но пусть этот термин не вводит тебя в заблуждение. В те времена ангелы были пропитаны кровью, они были десницей мстительного духа, который посылал их в мир людей учинять опустошение и убивать во славу свою.
— Прямо как про тебя сказано, — заметил Аксиманд, и все рассмеялись.
Хорус взошел на трибуну, но Морниваль не последовал за ним. Их место было здесь — незримо присутствовать за кулисами, пока Луперкаль наслаждается преклонением. Ноктюа воспользовался моментом, чтобы оглядеть собравшихся легионеров.
Сыны магистра войны тянулись вдаль, насколько хватало зрения. По меньшей мере, шестьдесят тысяч космических десантников. В традиционной системе оценки численности эта сила являлась мизерной для завоевания мира.
Однако это был XVI легион, Сыны Хоруса, и этого было более чем достаточно. Если не сказать переизбыток.
Магистр войны занял центральную сцену, высоко подняв Сокрушитель миров и свой коготь. Титаны «Полководец-Смертоносный» испустили из боевых горнов оглушительные звуки, и тысячи легионеров вскинули кулаки в воздух при виде Луперкаля.
— Из мира тьмы я соединил демонов и убийц в обличье волков.
Хорус махнул булавой вниз, и ночь обратилась в день, когда окружавшие Авадон титаны «Разбойник» открыли огонь из всех своих орудий. Они обрушивали вниз непрерывный обстрел лазерами, ракетами и плазмой, пока город и все живое в нем не поглотила огненная смерть.
Вокс-каналы передали голос магистра войны через горны титанов, и от его фразы Ноктюа до костей пробрала дрожь.
— Так сгинут все, кто встанет против меня. 

— Йактон, — произнес Локен, встав в дверях кают-компании «Тарнхельма». С момента входа в варп Странствующие Рыцари проводили большую часть дня вокруг длинного стола, обмениваясь информацией о своих свершениях и опытом. Арес Войтек пересказывал историю штурма его легионом кочевой флотилии ксеносов и людей. Его серворуки обрисовывали маневры нескольких звездолетов.
Рассказ стих, когда они увидели Локена.
— Гарвель, — отозвался Круз. — Если ты пришел закончить начатое, я не стану тебе мешать, парень.
— Может, я стану, — сказал Брор Тюрфингр.
— Жаль, я пропустил первый раз, — хихикнул Северная.
Локен покачал головой.
— Я здесь не для того, чтобы драться с тобой.
— Тогда чего ты хочешь?
— Соответствовать словам, которые сказал Каллиону Завену.
Услышав свое имя, бывший легионер Детей Императора поднял глаза, на мгновение отвлекшись от полировки своего клинка, выполненного из рубящего когтя.
— И что ты ему сказал? — поинтересовался Круз.
— Я сказал ему, что перед нами достаточно врагов, чтобы не выискивать их в собственных рядах.
— Тогда почему ты чуть не убил Йактона? — спросил Каин.
— Заткнись, Тубал, — сказал Варрен, заменяя заточенные зубья своего топора, который ни на толику не утратил смертоносной остроты.
— А что? — возразил бывший Железный Воин. — Это уместный вопрос.
— Не в этом дело, — отозвался Арес Войтек.
Круз кивнул и, выйдя из-за стола, встал перед Локеном. На борту корабля легионеры не носили доспехов, и Локен мог видеть сильное и жилистое, как закаленная сталь или высушенная сердцевина дерева, тело Вполуха. На нем была надета обтягивающая безрукавка и бежевые штаны, заправленные в высокие черные сапоги.
На его лице почти не осталось следов от нападения Локена, лишь слегка изменился цвет кожи вокруг правого глаза.
— Хорошие слова, — произнес Круз. — Тяжело соответствовать с таким недоверием, а?
— Мне жаль. Если это имеет значение, — сказал Локен, садясь за стол.
Круз отмахнулся от извинений и налил себе кубок воды. Он налил выпить и Локену, от чего тот не отказался.
— Я ждал этой драки с тех пор, как обнаружил, что ты жив, парень.
— Я не понимаю только одного, — произнес Локен.
— Всего одного? — проворчал Круз. — Тогда ты знаешь больше меня. Что же тебе непонятно?
— Если лорд Дорн велел тебе держать существование Мерсади в тайне, почему же ты рассказал мне о ней в крепости-тюрьме? — спросил Локен. — Ты мог просто сесть на борт «Тарнхельма», и я бы так ничего и не узнал.
— Секреты имеют свойство выплывать наружу, — сказал Алтай Ногай. — Для Круза было правильно заговорить в том месте и в то время.
Круз кивнул.
— Я прибыл на Титан вместе с лордом Дорном, чтобы убить человека.
— Кого?
— Соломона Восса, помнишь такого?
Локен кивнул.
— Никогда его не встречал, но слышал имя на борту «Духа мщения».
— Хороший человек. Слишком хороший. Думаю, потому-то Луперкаль и держал его при себе так долго перед тем, как отправить обратно к нам. Восс не сделал ничего плохого, однако мы не могли оставить его в живых. Хорус знал об этом, знал, что убийство ляжет тяжким грузом на того, кто взмахнет клинком, кем бы он ни был. И, как говорит Алтай, секреты имеют обыкновение выплывать наружу. Чем они больше, тем вероятнее, что они проявятся именно тогда, когда ты этого не хочешь.
— Какое отношение Соломон Восс имеет к Мерсади?
Круз нагнулся над столом, опершись на него руками.
— Чтобы не было никакого недопонимания, я собираюсь говорить очень прозрачно, — сказал он. — Горстка нас направляется обратно, сразиться с магистром войны. Шансами на то, что мы вернемся живыми, можно буквально пренебречь. Я подумал, что ты заслужил узнать, что она еще жива. Хотя бы перед уходом.
Локен с каменным лицом откинулся назад.
— Лорд Дорн убьет и ее?
— Полагаю, он об этом думал.
— Что же его остановило? — спросил Рубио.
— Это ты малефикарум, — сказал Брор Тюрфингр. — Ты нам и скажи.
Рубио бросил на Брора раздраженный взгляд, но ультрамарская добродетельность удержала его от обмена оскорблениями с фенрисийцем.
— Сострадание, — произнес Завен, откладывая меч, — не то качество, которого я бы ожидал от Владыки Кулаков, но, возможно, он не настолько каменный, как мы все думали.
— Казнь Соломона Восса причинила примарху больше боли, чем вам известно, — сказал Круз. — Очередная отметка в мясницком списке Луперкаля. Новая кровь на его руках.
Они погрузились в молчание, пока Локен не вынул футляр, что ему дала Мерсади. Положил его на стол и подтолкнул к Крузу.
Вполуха заметил это и настороженно оглядел коробочку.
— Что это?
— Не знаю. Мерсади сказала, чтобы я передал тебе.
Круз не притронулся к коробке.
— Ради Трона, открой ее, — произнес Варрен. — Проклятье! Не томи.
Круз раскрыл футляр и озадаченно нахмурился. Он вынул оттуда спрессованный диск затвердевшего красного воска, прикрепленный к длинной полоске пожелтевшей бумаги.
— Клятва Момента, — сказал Тубал.
— Она моя, — произнес Круз.
— Конечно, она твоя, — отозвался Брор. — Локен только что тебе ее отдал.
— Нет, я имею в виду, что она моя, — сказал Круз. — Я ее сделал в свое время. Я увидел и узнаю собственную печать.
— К какому поступку она тебя понуждает? — поинтересовался Тубал Каин.
Круз покачал головой.
— Ни к какому. Она пуста. Я ее сделал в дни перед исстванской кампанией, однако так и не дал клятву на то сражение.
— Ты отдал ее Мерсади? — спросил Локен.
— Нет, она была в моем арсенале, — сказал Круз, вертя печать своими узловатыми руками. — Госпожа Олитон говорила что-нибудь о том, зачем это должно быть у меня?
— Она велела напомнить тебе, что ты уже не Вполуха, что твой голос прозвучит громче, чем чей-либо еще в Легионе.
— Что это значит? — спросил Арес Войтек.
— Будь я проклят, если знаю! — отозвался Круз. — Гарвель? Что еще она сказала?
Локен не отвечал, глядя на стоящий в тени призрак фигуры в капюшоне, которую, как ему было известно, не увидит никто из остальных. Фигура медленно покачала головой.
— Ничего, — произнес он. — Больше она ничего не сказала.

Глава 14
СТРЕЛА АПОЛЛОНА. МАШИНА УНИЧТОЖЕНА. КОМПЛЕКС ЭЛЕКТРЫ

Офир принадлежал Гвардии Смерти. Его перерабатывающие заводы, мельницы и прометиевые скважины теперь повиновались воле Мортариона и когорт механикумов магистра войны. Пламя локализовали, повреждения устранили, и через десять часов после начала атаки XIV легиона инфраструктура Офира уже полностью функционировала.
Собирались соединения танкеров, заполненных драгоценным топливом для отрядов «Лендрейдеров», «Носорогов» и боевых танков, которые грохотали по растрескавшимся площадкам из пермакрита. Десять тысяч воинов легиона были готовы выступать на запад, к полям сражений, однако мешала одна проблема.
Девять тысяч километров густых джунглей.
Девять тысяч километров скалистых утесов, волнистых холмов, ребристых хребтов и отвесно обрывающихся бассейнов рек. Генералы Молеха полагали, что джунгли Куша, как и Арденнского леса Старой Земли, совершенно непроходимы, и потому от нападения с этого направления защищала лишь старая куртинная стена. Местные называли ее Общинной чертой. Орбитальные авгуры засекли на ней пренебрежимо малое имперское присутствие.
Генералы Старой Земли оказались неправы, но молехские справедливо считали джунгли непроходимой преградой. Ландшафт сам по себе был плох, однако во влажных от пара глубинах обитали смертоносные звери: бродячие стаи ажджархидов, имеющие свои индивидуальные участки маллагры или же хищные группы ксеносмилусов.
И все это были лишь самые мелкие из громадных чудовищ, которые, по слухам, жили в мрачном сердце джунглей.

От сотен машин Гвардии Смерти, грохотавших на границе джунглей, отделился один «Носорог». Он ничем не выделялся внешне, старый корпус покрывали рубцы повреждений. На башенке отсутствовали болтеры, и было похоже, что символика Гвардии Смерти выгорела в бою за захват Офира. Он проехал между высоких башен, возведенных для наблюдения за джунглями, и скрылся из виду.
Одинокая машина следовала по старой охотничьей тропе, некогда использовавшейся домом Нуртенов, пока последний из этого рода не погиб, когда самец маллагры в сезон гона порвал его рыцаря на части. Заросшая и неудобная для любого транспорта, кроме гусеничного, тропа была едва проходима.
Шумы и вибрация двигателя не могли не привлечь внимания. За «Носорогом» следовала стая колючих ксеносмилусов — помесь саблезубого тигра с крокодилом, — обладающих мимикрирующей шерстью, мускулистыми телами и неуемным аппетитом.
Вожаком стаи был чудовищный зверь, шины которого напоминали копья, а клыки — мечи. Он был столь же крупным, как «Носорог». Его шкура рябила от пестрых теней джунглей и мимолетных колонн солнечного света. Когда «Носорог» двинулся по тропе вдоль края скалистого склона, стая захлопнула ловушку. Три зверя подбежали сбоку. Они врезались в «Носорог», скребя по корпусу и бороздя металл пожелтевшими когтями.
Вожак выпрыгнул из укрытия, и его похожие на кувалды лапы снесли машину с тропы. Она опрокинулась набок и покатилась по склону туда, где когда-то располагался бассейн реки.
Теперь же он стал местом для убийства.
Остальная стая атаковала, раздирая перевернутый «Носорог» и отрывая его броню, словно бумагу. Прежде чем они успели полностью разрушить машину, на борту распахнулся увеличенный люк, и в высохшую пойму вышла громоздкая фигура.
Закованная в герметичный экзоскафандр для внутреннего обслуживания плазменных реакторов — предшественник терминаторских доспехов — фигура оказалась в челюстях вожака.
Крючковатые зубы в глубине челюстей зверя вгрызлись в слои адамантия и керамита. Тяжеловесные пластины застонали, но чудовище не ощутило вкуса плоти. Взревев от злобы, ксеносмилус махнул головой и швырнул фигуру на каменный откос. Скала раскололась, но броня выдержала.
Пассажир «Носорога» плавно поднялся, будто для него не имело никакого значения, что громадные хищники бросают его, как тряпичную куклу. Стая оставила в покое «Носорог» и встала кругом. С челюстей капала едкая слюна.
Облаченный в броню воин поднял руки и расстегнул сложную последовательность стопорных болтов и вакуумных затворов. Он снял шлем и бросил его наземь. Показавшееся лицо постоянно перетекало между жизнью и смертью. Между вздохами кожа успевала сгнить до состояния мертвечины и восстановиться.
— Стайные хищники? — произнес Игнаций Грульгор. — Досадно. Я надеялся на более крупных зверей.
Ксеносмилусы не атаковали. Они учуяли в добыче порчу, и их шипы встали дыбом. Даже падальщики не трогают плохого мяса.
Первыми погибли высокие камыши, окружавшие Грульгора. Расходящаяся волна смерти покрыла землю черной сгнившей растительностью. Он выдыхал токсины, болезни, бактерии и штаммы вирусов, которые некогда были запрещены, но уцелели благодаря человеческой алчности.
Каждый его вздох превращал воздух в смертельное оружие.
Вожак стаи рухнул, откашливая омертвелые комки растворяющейся ткани легких. В мгновение ока плоть растаяла на костях, словно с ускорением запустили замедленную пикт-запись процесса разложения. Стая умерла вместе с ним, а Грульгор расширял зону охвата Пожирателя Жизни. Его сила нарастала по экспоненте с каждым вздохом, который не был вздохом.
Окружавшие его джунгли умирали. За период времени, равный одному удару сердца, деревья падали, превращаясь в разлагающийся перегной, реки сворачивались, становясь прахом, а растительность — насыщенной газом слизью.
Он был отправной точкой, нулевым пациентом и всеми мыслимыми переносчиками.
Его прикосновение означало смерть. Его дыхание означало смерть. Его взгляд означал смерть. Там, где он ступал, джунгли гибли, и им уже не суждено было вырасти вновь.
Игнаций Грульгор был Пожирателем Жизни, получившим разум, ходячей пандемией. Богом чумы, способным поспорить с Нозоями, освобожденными безрассудством Пандоры, или ужасным Морбусом романиев.
То, что когда-то было непроходимыми джунглями, таяло, будто лед перед огнеметом. Тысячи гектаров оседали и растекались вокруг перерожденного сына Мортариона, словно плавящийся воск.
Игнаций Грульгор подобрал свой шлем и вернулся к «Носорогу», который теперь покоился в болоте пораженной раком растительности. Пропитанное варпом тело с легкостью смогло перевернуть машину, и траки ударились о влажный ковер гнойной материи.
Там, где он раньше едва мог видеть на десять метров в любом направлении, теперь горизонт уходил все дальше, по мере распространения им своей буйной порчи до самого дальнего предела.
Игнаций Грульгор вновь забрался в «Носорог» и продолжил путь на запад по чумной гнилостной пустоши.
В пятидесяти километрах позади за ним следовала Гвардия Смерти.

Пол «Галена» Ноамы Кальвер был залит кровью, которая перетекала из стороны в сторону с каждым маневром, который приходилось совершать пилоту. «Гален» был построен на увеличенной базе «Самаритянина», и внутри него был оборудован полноценный хирургический комплекс и двадцать коек для пострадавших.
Комплекс был переполнен, каждую койку занимали двое раненых. Около трети солдат здесь были мертвы. Кьелл не прекращал уговаривать Ноаму избавиться от трупов, но она скорее сама выпрыгнула бы с кормы, чем вот так бросила своих мальчишек. Ее форма хирурга-капитана должна была быть светло-зеленой, однако от груди и ниже пропиталась кровью. Рубиновые капельки испещряли кожу оттенка красного дерева, что была слишком бледна от нехватки сна и переработок на медицинской вахте.
Глаза, видевшие гибель слишком многих мальчиков, отяжелели от скорби и помнили каждого из них.
Мобиле медикус «Гален» представлял собой тяжелую гусеничную машину длиной и шириной со сверхтяжелый танк. Однако, в отличие от всех прочих известных ей сверхтяжелых танков, двигатель этого оставлял желать лучшего. Обычно он мог вывезти раненых в безопасное место, но было и множество другой техники, способной двигаться гораздо быстрее.
Она не могла с этим ничего поделать и поэтому сосредоточилась на насущном деле.
В девяноста километрах от Авадона они с лейтенантом Кьеллом вытащили солдата из обломков «Гибельного клинка», у которого взорвался двигатель. Согласно нашивкам, его звали Никс, а его юные глаза напоминали ей о собственном сыне, который нес службу за пределами планеты в 24-м полку Молехских Огненаследников.
Эти самые глаза умоляли ее спасти ему жизнь, но Ноама не знала, сможет ли это сделать. Ему вспороло живот раскаленным докрасна осколком снаряда, а обожженная прометием кожа сползала с груди, будто сырая глина.
Однако его должно было убить не это. Такая честь могла достаться рассеченной брюшной артерии.
— Он не выкарабкается, Ноама! — закричал Кьелл, перекрывая рев двигателей. — Мне здесь нужна помощь, и этот действительно может выжить.
— Заткнись, лейтенант, — огрызнулась Ноама, наконец, ухватив извивающуюся артерию. — Я его не потеряю. Я смогу справиться.
Блестящий кровеносный сосуд вилял у нее в руке, словно враждебная змея. «Галенус» качнуло, и ее хватка на долю секунды ослабла.
— Проклятье, Ансон! — заорала она, когда артерия скользнула обратно внутрь тела солдата. — Держи нас ровно, Троном клятый идиот! Не заставляй меня к тебе подниматься!
— Пытаюсь, мэм,  — отозвался Ансон по воксу, — но трудновато ехать с такой скоростью по всем этими пробкам. 
Сотни машин спасались от резни в Авадоне, направляясь в укрепленный лагерь, который формировался в шестистах километрах к югу вокруг Луперкалии. Полки с баз на границах степей Тазхар и восточных окраинах около Общинной черты уже собирались в Луперкалии, и с каждым днем подходили все новые.
Все прекрасно. Если исходить из того, что они так далеко продвинулись.
Слухи, формируемые из обрывков фраз, услышанных при переговорах по воксу, из разговоров раненых свидетельствовали: преследователями были вражеские титаны. Ноама мало верила подобным разговорам, полагая их не более чем слухами, сплетнями, порождением типично солдатского пессимизма. По крайней мере, она на это надеялась.
— Нам удастся, капитан? — спросил Кьелл.
— Не задавай мне таких глупых вопросов, — бросила она. — Я занята.
— Сыны Хоруса собираются нас перехватить, да?
— Если это случится, я точно дам тебе знать, — сказала Ноама.
Она слышала от человека без рук и ног, что титаны трех Легио идут их спасти, но не знала, была ли это фантазия умирающего или правда. Учитывая, что ей было известно о вещах, которые мужчины и женщины говорили в мгновения наивысшей боли, Ноама склонялась к первому варианту.
— Вернись сюда, скользкий маленький ублюдок, — произнесла Ноама, вдавливая пальцы в тело солдата. Она нащупывала артерию. — Я чувствую эту мелкую сволочь, но она заставляет меня потрудиться.
Ее пальцы сомкнулись на разорванном кровеносном сосуде, и из медицинской перчатки выдвинулись тонкие, как волос, зажимы для шва, чтобы запечатать его.
— Попался, — произнесла она, вдавливая артерию на место при помощи искусных движений кончиков пальцев. Ноама выпрямилась и, удовлетворившись тем, что жизни мальчика ничто пока не угрожает, подозвала субвокальную команду имплантированного санитарного сервитора.
— Залатай его и покрой ожоги антисептическим гелем, — сказала она. — Я не собираюсь останавливать кровотечение только для того, чтобы он умер от проклятой инфекции, ясно? Так, еще следи за его кровяным давлением и дай мне знать, если начнутся скачки. Понятно?
Сервитор подтвердил распоряжения и приступил к работе.
Ноама перешла к следующему, ужасно израненному солдату.
— Так, — произнесла она. — Повоевали, да?

Два «Полководца» Легио Фортидус вышли из мрачных пещер Бездн Занарка плечом к плечу. За ними следовали последние из их Легио. Силы принцепса Уты-Дагона насчитывали два «Полководца» и четыре «Пса войны». На большинстве полей сражений этой огневой мощи с легкостью бы хватило, чтобы выиграть бой.
Против силы, видимой на предупреждающем ауспике Уты-Дагона, это было все равно что плевать в око бури.
Когда дошли вести о гражданской войне на Марсе, Ута-Дагон предположил, что его братья по Титаникус будут в самом сердце схватки, встав рядом с теми, кто верен Императору. Лишь впоследствии, когда появились подробности о катастрофе, охватившей Красную планету, вскрылась правда.
Они были всем, что осталось от Легио Фортидус.
Впрочем, в конечном итоге это ничего не меняло.
Молех воевал, и перед ним был тот, кто погубил его Легио.
Ута-Дагои плавал внутри своего амниотического саркофага, в головной секции «Красной мести» — титана класса «Полководец», который он пилотировал на протяжении восьмидесяти лет и который переименовал после яркого сна наяву в манифольде. Его сестра-принцепс Уту-Лерна также была вынуждена сменить имя своей машины — «Полководца», который теперь назывался «Кровавая подать».
На службе Легио Ута-Дагон уже давно пожертвовал своими природными глазами, но авточувства «Красной мести» воспринимали небо ярко-красным.
&lt;Славное небо для смерти,&gt; произнесла Уту-Лерна, прочитав его мысли через манифольд, как она часто делала. Они были близнецами, чьи пуповины были перерезаны под дождями Паке Олимпус, и их рождение восприняли как знамение. Так и оказалось, когда обоих в детстве забрала Коллегия Титаникус.
&lt;«Красная месть» и красное небо.&gt;
&lt;За Красную Планету,&gt; закончила Уту-Лерна.
Небо прочерчивали полосы от горящих звездолетов. Видели ли его братья на Марсе подобное небо перед смертью? Он надеялся на это, ведь именно под таким небом и родился Легио, сражаясь в долине Дизан против возродившегося клана Терраватт.
&lt;Я вижу их, брат&gt;, сказала Уту-Лерна. Боевое зрение «Кровавой подати» было острее, чем у «Красной мести», и Ута-Дагон привык доверять тому, как его близнец интерпретирует восприятие своей машины.
Спустя считаные мгновения Ута-Дагон тоже увидел их. Пятнадцать машин на затянутом помехами горизонте, шагающих на юг и преследующих выживших из Авадона. У ног титанов роилась огромная колонна бронетехники. Падальщики, следующие за высшими хищниками.
Через три минуты, если не меньше, вражеские титаны смогут достать отступающих из имперских сил. Погибнут тысячи, если только преследователям не дать более соблазнительную цель.
Ута-Дагон услышал позади себя вдох и повернул свое иссохшее тело в заполненном жидкостью саркофаге. Ур-Намму тоже их увидела, ее почти человеческое лицо было озарено приглушенным свечением предупреждающего ауспика. Как и Ута-Дагон, разжигатель войны принадлежала к Механикум. Она не могла управлять машиной, однако решила умереть вместе со своими братьями и сестрами.
&lt;Тебе не следует бояться, Ур-Намму,&gt; произнес принцепс. &lt;Сегодня мы присоединимся к нашим братьям в смерти.&gt;
— Я не боюсь смерти, мой принцепс, — сказала Ур-Намму, прежде чем одернула себя и отразила ответ в манифольде. &lt;Я боюсь, что в грядущем бою не смогу помочь вам.&gt;
&lt;Твое присутствие здесь — честь для меня,&gt; произнес Ута-Дагон. &lt;Ты — та, кого другие в Титаникусе именуют, как экзекутор фегиал, поскольку можешь свободно переходить из одного Легио в другой. Тебе нет нужды умирать в моей машине.&gt;
&lt;Где же еще мне желать умереть?&gt; спросила Ур-Намму, и простая откровенность ее кантирования не нуждалась в ответе.
Принцепс вновь обратил свое внимание на надвигающуюся боевую обстановку. В интерфейсе внутри его черепа выстраивались векторные контуры и особенности рельефа. Записи манифольда быстро идентифицировали машины предателей.
«Разбойники»: «Волна ужаса», «Рука погибели» и «Мирмидон Рекс» из Легио Мортис; «Безмолвие смерти» и «Паке Асцербус» из Легио Интерфектор, прозванного Богами убийства после Исствана III. «Пасть ночи» из Легио Вулканум.
«Псы войны»: «Кицунэ» и «Кумихо» из Легио Вульпа, «Венатарис Мори» и «Карнофаге» из Легио Вулканум.
И, наконец, «Полководцы»: «Лик погибели», «Талисманик» и «Награда злобы», тоже из Вулканум. «Меч Ксестора» и «Владыка призраков» из Легио Мортис.
Вокруг Уты-Дагона парили данные о вражеских машинах: сражения, уничтоженные ими машины, сведения об обслуживании и свидетельства о повреждениях. В честном бою такие подробности могли означать разницу между победой и поражением. Здесь они не имели значения. Возможно, шанс причинить чуть больший ущерб перед уничтожением.
&lt;Они нас видят, брат,&gt; произнесла Уту-Лерна.
&lt;Самый полный ход,&gt; скомандовал Ута-Дагон.
Жрецы Механикум вывели реактор на более высокую мощность. «Красная месть» ускорила шаг, от ее громовой поступи трескалась земля. Она давила магнитные рельсы, когда не хватало места обойти их.
Ута-Дагон почувствовал, как его фантомные конечности наполняются жаром, пока системы вооружения готовились к стрельбе. Правая рука была жгучей мощью пушки «Вулкан», левая — стиснутым кулаком орудия «Адская буря». Он ощущал, как множество ракет движется по его железному могучему телу к пусковым установкам на панцире.
&lt;«Псы войны» движутся, чтобы окружить нас, сестра.&gt;
&lt;Они считают нас жалкими, брат.&gt;
&lt;Избавим их от иллюзий?&gt;
&lt;Нет, давай изобразим искалеченный Легио, каким они нас полагают,&gt; произнесла Уту-Лерна, насколько он мог слышать, с ухмылкой на призрачном лице.
&lt;Тебе в голову всегда приходили лучшие идеи, сестра&gt; отозвался Ута-Дагон.

Хотя манифольд «Красной мести» опознал его как «Паке Асцербус», «Разбойник» Легио Интерфектор, оно именовало себя «Тератусом». Его новым маслом стала кровь, костным мозгом — состоящий из миллиона обрывков варпа разум, а совращенный дух машины превратился в жаждущую убивать и воющую тварь, пронизанную варпом.
Вместе с четырьмя «Псами войны» у ног оно шагало к Легио Фортидус с мрачными намерениями. Позади двигались «Талисманик» с «Владыкой призраков», и «Тератус» вычерпывал энергию из всех своих систем, чтобы оставаться впереди более крупных машин. Они выли, требуя, чтобы он замедлил наступление и дал им разделаться с обреченным Легио, но «Тератус» не обращал на них внимания.
Машины Фортидус работали едва ли на половине мощности. Их пробудили чересчур поспешно и без надлежащего освящения. От слишком долгого отдыха огонь их реакторов превратился в тлеющие угли. Пустотные щиты до сих пор искрили от аварийного запуска, титаны шли отяжелевшей, шаркающей походкой приговоренного, направляющегося на казнь.
«Псы войны», окружающие двоих «Полководцев», были жалки и осторожны, когда надлежало проявить агрессивность или держаться поближе к крупным машинам, когда следовало вести поединок с противниками.
&lt;Ослабевшие полумашины,&gt; произнес он, и твари-модератусы, гнездившиеся в орудийных отсеках, дернулись от каптируемых колкостей, пронизанных мусорным кодом. &lt;Их сломила гибель своего Легио. Убить их будет милосердием.&gt;
Отправив через манифольд импульс-приказ, он послал своих «Псов войны» атаковать разведывательных титанов Фортидус. Нетерпеливые щенки устремились вперед с ревом боевых горнов. Они путались друг у друга на пути, каждому хотелось совершить первое убийство.
«Тератус» ускорил шаг, неосознанно пытаясь поддерживать темп малых машин. Разрыв между ним и следовавшими позади «Полководцами» увеличился.
Между разведывательными титанами затрещали пристрелочные выстрелы. «Тератус» не обращал на это внимания. Скалят клыки, не более того. На краю его восприятия замерцали предупреждения. Скачки энергии, предостережения о термоядерных реакциях. Вспышки излучения. Поначалу в этом не было смысла.
А затем с внезапным толчком осознания он понял, как заблуждался. Собственное чувство праведного превосходства заставляло его видеть то, что он хотел.
Ни одна из машин Фортидус не была настолько ослабленной, как казалось поначалу. Их реакторы рывком ожили от высокообъемных инъекций плазмы. Смертельно рискованный маневр, который мог оборвать полезный срок службы реактора одной финальной, жгуче-яркой солнечной вспышкой. Системы вооружения полыхнули энергией и в тот же миг открыли огонь.
Первыми пострадали «Кицунэ» и «Кумихо». Визжащие залпы из «Адской бури» сорвали с них пустотные щиты. Точечные выстрелы из пушек «Вулкан» воспламенили отсеки принцепсов, и бьющиеся конечности заскребли по земле. «Венатарис Мори» и «Карнофаге» рассредоточились при первом обстреле, однако недостаточно быстро. «Венатарис Мори» рухнул с оторванной ногой, а «Карнофаге» пропахал своей кабиной стометровую борозду, когда гиросистемы чрезмерно компенсировали отчаянные маневры уклонения его принцепса.
&lt;Машина уничтожена!&gt; взревела в манифольде открытая вокс-передача от Легио Фортидус. «Тератус» испустил вопль, и его существа-модератусы взвыли от боли. Он перевел энергию с двигателя на лобовые пустотные щиты. Слишком мало, слишком поздно.
Пока «Полководцы» Фортидус уничтожали разведчиков «Тератуса», их собственные бежали вперед, пригнув головы и паля из орудий. Шакалы, рассчитывающие повергнуть сухопутного левиафана. Турбовыстрелы, огонь гатлингов и мелькающие ракеты сорвали щиты «Тератуса» с визжащими вспышками разрядов.
Однако титаны-разведчики не могли выйти против боевого титана и выжить.
«Тератус» развернул гатлинг-бластер к ближайшему нападавшему. «Псы войны» были быстрыми и ловкими, но ничто не в силах опередить выстрелы.
Шквал зажигательных снарядов разорвал пустотные щиты машины, яростная канонада заставила ее пошатнуться. Лишившись щитов и скорости, она оказалась обречена. Ударный импульс мелты превратил кабину принцепса в субатомный шлак.
Самонаводящиеся ракеты рванулись с верхней секции панциря «Тератуса» и вколотили другого «Пса войны» в землю. Тот забил ногами, пытаясь выпрямиться. «Тератус» обрушил вниз свою огромную ступню. Колоссальная громада «Полководца» расплющила машину в блин.
«Тератус» насладился предсмертным криком жертвы, вбирая бинарную энергию в свой извращенный манифольд. Его горны испустили торжествующий рев. Щиты отказывали, их сбивал беспокоящий огонь двух оставшихся «Псов войны». «Разбойник» отступил назад, когда объединенный обстрел из «Адских бурь» надвигающихся «Полководцев» лишил его остатков защиты.
«Псы войны» были превосходными хищниками-одиночками, но также великолепно охотились в стае. Они рванулись вперед, и их орудия обрушились на уязвимую кормовую секцию «Разбойника». Броня на корпусе реактора начала отгибаться.
В сознании «Тератуса» вспыхнули предупреждающие символы: утечка охладителя, выброс плазмы. Он сделал еще один шаг назад, понимая, что нужно соединиться с титанами «Полководец», которые он так сильно старался опередить. Правая нога застопорилась, оплавившись под повторяющимся обстрелом двух «Псов войны». Ее сочленения и сервоприводы горели, и их было не разблокировать никакими мерами по устранению повреждений.
«Тератус» наблюдал, как два «Полководца» Легио Фортидус приближаются.
Он чувствовал, как их орудия берут «Паке Асцербус» на прицел. Ощущал, как сила, напитавшая его в залитых кровью храмах-ангарах, покидает железное тело.
Он тоже навел свои орудия.
&lt;Давайте,&gt; произнес «Тератус», &lt;умрем вместе.&gt;

Угроза в виде двух «Полководцев» сбоку теперь стала слишком серьезной, чтобы оставить ее без внимания, и титаны предателей прекратили преследование защитников Авадона.
Оставив за собой пылающие трупы «Тератуса» и «Псов войны», «Красная месть» и «Кровавая подать» захромали в зубы «Талисманика», «Владыки призраков», «Мирмидона Рекс» и «Лика погибели».
В конечном итоге прошло еще три часа, прежде чем пала последняя машина Легио Фортидус.
«Красная месть» и красное небо.
За Красную планету.

Кебелла Девайн уже давно утратила всякий вкус к удовольствию, с которым она терзала пасынка. Первой умерла надежда Альбарда, затем его ожидание смерти. Он знал, что они в состоянии держать его живым неопределенно долго.
Кошмар продолжающегося существования изъел его разум до глухоты к ее уничижительным колкостям. Она бы давным-давно его убила, однако перворожденный сын являлся носителем кровной линии. Практики Ширгали-Ши сработали бы только с жизненной влагой кровной линии.
Возле двери Альбарда Кебелла отпустила сакристанцев.
Некоторые интимности предназначались лишь для матери.
В очаге горел голографический огонь, испускавший в мрачное помещение фальшивый жар и свет. Она приходила сюда настолько часто, что могла различить отдельные элементы пламени и сказать, сколько времени осталось до начала нового цикла.
В уголке глаза лопнула кровяная жилка, и она отвернулась от призрачного света. Яркость причиняла ей боль, и только регулярные инъекции сложных эластинов и пергаминовых клеток в глазные яблоки позволяли ей вообще видеть. Капелька побежала вниз по натянутой, словно на барабане, коже лица Кебеллы, но она этого не почувствовала. Ее кожу столько раз пересаживали, растягивали и подвергали инъекциям, что она омертвела практически до полной нечувствительности.
Смрад в покоях Альбарда, несомненно, был отвратителен, однако, как и тактильное восприятие, ее обоняние также атрофировалось. Шаргали-Ши обещал восстановить и улучшить ее возможности, и с каждой процедурой она становилась все ближе к совершенству, которым некогда обладала.
Серебро ее экзоскелета блеснуло в свете пламени, и Альбард поднял взгляд из своего кресла, заполненного мехами и гнилью. С края его рта сочилась слюна, от которой деревенела неухоженная борода, однако его натуральный глаз был более ясным, чем когда-либо за уже долгое время.
Визит Рэвена вернул его к жизни.
Хорошо. Ей требовалось дать выход боли своей скорби на кого-то другого.
За креслом Альбарда поднялась тупоносая клиновидная голова, раздвоенный язык лизнул воздух. Шеша, нага ее бывшего мужа. Зашипев, та вновь погрузилась в дрему, столь же отжившая свой век и бесполезная, как ее нынешний хозяин.
— Здравствуй, Кебелла, — произнес Альбард. — Уже пора?
— Пора, — отозвалась она, присев рядом с ним и положив покрытые аугметикой руки ему на колени. Корка грязи на покрывале вызывала у нее отвращение. Это выглядело так, словно он обгадился, и сейчас она была рада, что больше не чувствует запахов.
— А где Ликс? — спросил он надтреснутым и нервным голосом. — Обычно это она играет в вампира.
— Ее здесь нет, — сказала Кебелла.
Альбард разразился сухим отрывистым кашлем, который перешел в фыркающий смех.
— Стоит возле супруга, пока он сражается за Молех?
— Что-то вроде того, — сказала Кебелла, извлекая из складок платья три аметистовых фиала и пустотелый клык наги.
При виде фиалов хриплый смех Альбарда оборвался. Кебелла бы улыбнулась, не будь это сопряжено с риском разорвать себе кожу до самых ушей.
Она сдвинула покрывало, обнажив тощие, изможденные ноги Альбарда. По внутренней стороне бедра тянулись пролежни и следы проколов, кожа вокруг которых была натерта и покрыта струпьями.
— Сакристанцы их чистят? — спросила она.
— Боишься, что я могу подхватить инфекцию и отравить вас всех?
— Да, — произнесла она. — Кровная линия должна быть чиста.
— В твоих устах даже слово «чистый»  звучит грязным.
Кебелла подняла клык наги и прижала его к скудным остаткам плоти на ноге Альбарда. Кожа вмялась, как высушенный пергамент, и проступили лиловые вены, похожие на дороги на карте.
Альбард подался вперед, и это движение было настолько неожиданным, что Кебелла вздрогнула от удивления. Ей уже годами не доводилось видеть, чтобы пасынок шевелил чем-либо, кроме мышц лица. Она даже не была уверена, что он вообще может  двигаться.
— Ликс обычно дразнит меня подвигами Рэвена, — произнес Альбард, и в его интонации появилась насмешка, от которой Кебелле захотелось перерезать ему глотку здесь и сейчас. — Ты не собираешься поступить так же?
— Ты сам сказал, твой брат сражается за Молех, — ответила она ровным голосом.
— Нет, нет, нет, — хихикнул Альбард. — Насколько я слышал, мой сводный брат лишился двух сыновей при Авадоне. Ужасно жаль.
Кебелла дернулась вперед, разбросав склянки. Кровь там или нет, но она собиралась убить его. Слить досуха через яремную вену.
— Мои внуки мертвы! — закричала она. Кожа в уголках ее рта разошлась, и разлетающаяся слюна смешивалась с кровью. Она схватила его рукой за шею.
— Стой, — сказал Альбард, уставившись ей за плечо. — Гляди.
Кебелла повернула голову, и в этот момент рука Альбарда на что-то нажала под покрывалом. Голографическое пламя взорвалось слепящим сиянием, и Кебелла завопила, когда свет вонзился в ее чувствительные глаза, словно раскаленные иглы.
— У Шеши не осталось яда, чтобы ослепить тебя, — прошипел Альбард. — Так что придется обойтись этим.
Кебелла вцепилась в собственное лицо. Щеки перечеркнули полосы красных слез, она силилась подняться. Ей нужно было выбраться, нужно было, чтобы сакристанцы отвели ее в потаенную долину Ширгали-Ши.
Рука Альбарда поднялась над покрывалом и вцепилась в нее.
Кебелла изумленно глянула вниз, видя Албарда сквозь просвечивающую красную пелену. Его хватка была крепкой, непреклонной. Ее кожа растрескалась, и между его пальцев сочилась зловонная кровь.
— Твои внуки? — продолжил Альбард. — Повитухе следовало удавить этих рожденных в кровосмешении уродов еще влажной пуповиной. Они ничем не лучше зверей, на которых мы когда-то охотились… вы все чудовища!
Она билась в его хватке. Туго натянутая кожа порвалась на предплечье. Злоба пересилила шок, и Кебелла вспомнила, что в ее второй руке клык наги. Она занесла его и всадила туда, где, как ей казалось, должна была находиться шея Альбарда.
Клык попал ему в плечо, но он был до такой степени закутан в меха, что она сомневалась, что достала до иссохшей плоти. Кебелла силилась вырваться, но безумие придавало Альбарду сил. Пришла ошеломляющая, неизведанная боль, когда кожа на руке разошлась до самого плеча. Она сползала с мышц, как будто застенчивая дама снимала оперную перчатку.
Ужас приковал Кебеллу к месту, а Альбард выронил покров кожи, который сорвал с ее руки. Он ухватился за каркас экзоскелета. Используя ее вес в качестве рычага, он с гримасой яростного напряжения подтянул себя к краю кресла.
Огонь померк, и она увидела, что в его второй руке что-то поблескивает.
Какой-то клинок. Скальпель? Она не могла сказать наверняка.
Где Альбард достал скальпель?
— Ликс получает удовольствие от моих страданий, — произнес Альбард, словно она задала вопрос вслух. — Она точно знает, как сделать мне больно, но не слишком тщательно собирает свои маленькие игрушки.
Скальпель дважды полоснул быстрыми взмахами.
— Я много узнал о страдании от моей суки-жены, — сказал Альбард. — Но мне нет особого дела до твоих страданий. Я просто хочу, чтобы ты умерла. Можешь это для меня сделать, мать-шлюха? Пожалуйста,  просто сдохни.
Она пыталась ответить, проклясть его, пожелав вечной боли, но ее рот был заполнен жидкостью. Горькой, насыщенной жидкостью с привкусом металла. Она подняла клык наги, словно еще могла сразить своего убийцу.
— На самом-то деле я солгал, — произнес Альбард, аккуратно перерезая скальпелем связки у нее на запястье. Кисть обмякла, и клык со стуком упал на пол. — Мне есть дело до твоих страданий.
Кебелла Девайн снова осела на колени, колотясь в конвульсиях. Литры крови толчками изливались из ее артерий на колени Альбарда. Экзоскелет дергался и содрогался, силясь интерпретировать сигналы, поступающие от умирающего мозга.
Наконец, он прекратил свои попытки.

Альбард наблюдал, как жизнь покидает налитые кровью глаза Кебеллы, и испустил сухой вздох, который сдерживал внутри себя больше сорока лет. Он столкнул труп мачехи с колен и собрался с силами. Ему их едва хватило для схватки с ней. Он был немногим более, чем просто калека, и только ненависть придала ему сил, чтобы убить ее.
Глядя на мертвое тело, он моргнул, когда — всего на мгновение — увидел труп маллагры. Стальные прутья арматуры стали костями, меховые одеяния — шкурой животного. Чрезмерно натянутая кожаная маска Кебеллы превратилась в пасть скарабея, принадлежавшую горному хищнику, что лишил его глаза и обрек на эту аугметику, заполнявшую череп постоянным шумом помех.
А затем это вновь стала Кебелла — стерва, убившая его собственную мать и занявшая ее место. Та, которая произвела на свет двух нежеланных отпрысков и настроила их обоих против него разговорами о старых богах и судьбе. Ему следовало убить ее в тот же миг, когда она впервые явилась в Луперкалию и пробралась в Дом Девайнов.
Его колени стали липкими от ее крови. Та ужасно смердила, словно тухлое мясо или молоко, оставленное киснуть на солнце. Он решил, что это был запах ее души. Это делало ее чудовищем, и ему вновь показалось, будто ее очертания размываются, превращаясь в маллагру из его кошмаров.
Альбард бросил скальпель на тело мачехи и прокашлялся. Он сплюнул мокроту и бурую грязь из легких.
— Сюда! — закричал он так громко, как только мог. — Сакристанцы! Стража рассвета! Немедленно сюда!
Он продолжал кричать, пока дверь не отперли, и ручные сакристанцы его матери не открыли ее с опаской. Их наполовину человеческие, наполовину механические лица еще не утратили способности демонстрировать изумление, и их глаза расширились при виде госпожи, лежащей замертво перед огнем.
Двое вооруженных солдат Стражи рассвета остановились в дверном проеме. Выражение их лиц очень сильно отличалось от сакристанцев.
Он видел облегчение и знал о его причине.
— Вы двое, — произнес Альбард, взмахнув рукой в направлении сакристанцев. — На колени.
Укоренившаяся привычка к повиновению заставила тех немедленно подчиниться, и Альбард кивнул двоим солдатам, стоявшим позади. В миг перед тем, как заговорить, он увидел их не смертными, а громадными рыцарями дома Девайнов. Они были закованы в алое, несли на сегментированных панцирях славные знамена, и он увидел в стеклянной кабине собственное отражение.
Не получеловек, которым он являлся, а сильный, могущественный воитель.
«Бог среди людей, победитель зверей». 
Альбард указал на коленопреклоненных сакристанцев.
— Убейте их, — распорядился он.
Сакристанцы умоляюще вскинули руки, но два лазерных заряда пробили им черепа еще до того, как они успели что-либо сказать. Обезглавленные тела завалились на пол из каменных плит рядом с Кебеллой.
Альбард поманил обоих солдат (или это были героические рыцари?) — к себе. Казалось, их шаги слишком тяжеловесны для смертных.
— Снимите с этой ведьмы ее экзоскелет, — произнес Альбард. — Мне он понадобится.

Глава 15
ПЕЩЕРА ГИПНОСА. БЕЛАЯ НАГА. ОГНЕННЫЙ АНГЕЛ

Магистру войны нашли новый «Лендрейдер». Он был оснащен световым щитом, многослойными пластинами из сцементированного керамита с абляционными ионными расщепителями, генераторами помех и пусковыми установками осколочных снарядов. Механикум вновь заявили, что машина защищена от всего, кроме орудий боевого титана.
Хорус позволил Эзекилю убить шестнадцать из них, чтобы те вспомнили, как бахвалились в прошлый раз.
«Лендрейдер» находился у подножия горной цепи, известной как плоскогорье Унсар, и работал на холостом ходу. Его окружали тысячи бронемашин, сцепленных круговыми лагерями, что образовывало миниатюрные крепости. Даже сам Владыка Железа одобрил бы оборону, организованную вокруг магистра войны.
Назад, к побережью тянулась сплошная цепь из машин снабжения: танкеров, транспортов с боеприпасами, погрузчиков Механикум. Вдоль линии снабжения, словно бдительные пастухи, рыскали «Псы войны», а над магистром войны, в цветах Легио Вулканум, стояли на страже два «Полководца».
Хорус поднимался на холмы, плотно окруженный Морнивалем. За ними взбирались терминаторы-юстаэринцы, больше походившие не на живых существ, пусть и закованных в броню, беспокойных, а на технику, на машины.
Луперки Гера Геррадона также были где-то здесь, невидимые во мраке. Хорус чувствовал их присутствие, как будто что-то скребло по нёбу. И увидеть нельзя, и игнорировать невозможно.
Над головой простиралось небо цвета взбаламученного донного осадка, над разрушенными орбитальными батареями и ракетными шахтами, на вершинах гор клубился дым. Ночь разорвала молния: всполох на все небо, высветивший очертания неровных зубцов скалы. Ливень падал сплошной стеной. С утесов лилась сотня новых водопадов. Хорус встречал более крупные пики, чем эти, однако с такого ракурса они выглядели самыми высокими, какие ему доводилось видеть. Казалось, они могут зацепить проходящую луну.
Наверху, в насыщенных статикой облаках, летали «Огненные хищники» и «Громовые ястребы». Шум их двигателей звучал отдаленным гулом на фоне артиллерийских раскатов грома. В ходе сражения энергетические разряды на низкой орбите ударили по атмосфере планеты. По всему Молеху каскадом расходились жестокие бури. Хорус знал, что штормы будут усиливаться, пока последний не завершится апокалипсисом.
— Безумие — так останавливаться, — произнес Абаддон, доспех которого покрывали полосы дождевой воды и лунного света. — Мы слишком открыты. Сперва десантные корабли на Двелле, потом те рыцари… Выглядит так, будто вы сознательно нарываетесь на неприятности. Это наша работа — брать на себя подобные риски.
— Эзекиль, ты знаешь меня достаточно давно, чтобы понять: я слеплен из другого теста, — отозвался Хорус. — Я — воин. И не могу постоянно находиться в стороне, позволяя другим проливать кровь за меня.
— Вы слишком ценны, — настаивал Абаддон.
— Мы уже ходили по этой дороге, сын мой, — сказал Хорус, дав всем четверым понять: это его окончательное слово.
Абаддон уступил, но Хорус, словно охотничья гончая, что почуяла кровь, понял: тот скоро вернется к этому спору вновь.
— Ладно, — произнес Абаддон, — с каждой секундой нашего промедления эти ублюдки окапываются все глубже.
— Ты до сих пор думаешь, что этот мир важен? — поинтересовался Ноктюа, запыхавшийся, будто смертный. Хорус остановился и сквозь шум дождя вслушался в биение сердца Граэля. Ритм его вторичного сердца отставал от ритма основного — его кровообращение, вероятно, никогда не станет настолько эффективным, как того требует сконструированный организм.
— Что ты имеешь в виду под «важен»? — спросил Абаддон.
— Я имею в виду — как военная цель, как нечто, что можно захватить в бою, а затем удержать и укрепить.
— Разумеется, — произнес Абаддон, — Молех — это мир-плацдарм. Контролируя его, мы контролируем Эллиптический путь, легкий подход к варп-маршрутам сегментума Солар и крепостные миры Внешних систем. Это головной мир для штурма Терры.
— Ты неправ, Эзекиль, — сказал Аксиманд. — Это вторжение никогда не было связано с чем-либо столь прозаичным, как территория. Как только мы выиграем сражение, мы покинем Молех. Не так ли, мой повелитель?
— Да, Маленький Хорус, — ответил магистр войны. — Скорее всего, так мы и поступим. Если я прав насчет того, что Император обнаружил на Молехе, то и впрямь неважно, какие миры мы удерживаем. Важно лишь то, что произойдет, когда я встречусь с отцом.
— Так зачем же мы сражаемся, если нам плевать на Молех? — спросил Кибре. — Зачем вообще вести наземную войну?
— Фальк, — произнес Хорус, — хочешь ты того или нет, но тебе придется поверить мне на слово: то, что мы заберем, стоит более ста подобных скал.
— Конечно, сэр.
— Хорошо, тогда довольно вопросов, — заключил Хорус. — Скоро мы должны добраться до пещеры.
— Какой пещеры? — поинтересовался Аксиманд.
— Пещеры, где Император заставит нас забыть про Молех.

Судя по грубой форме, в которую была одета женщина, та работала в порту, возможно, разнорабочим или такелажницей. Точнее сказать затруднительно из-за покрывавшей ее крови. Грудь женщины вздымалась и опадала сбивчивыми рывками; каждый вздох давался ей как победа. На «Гален» Ноамы Кальвер ее принес рыдающий мужчина с двумя детьми. Он умолял Ноаму спасти ее, и они обещали постараться.
— Что с ней случилось? — спросила Ноама, срезая с женщины окровавленную одежду.
Мужчина не мог сразу ответить: его тело содрогалось от рыданий, слезы текли по открытому, честному лицу. Обеим девочкам лучше удавалось сдерживаться.
— Я смогу сделать для нее больше, если буду знать, что произошло, — сказала Ноама. — Скажи, как тебя зовут, ты ведь можешь это сделать, верно?
Человек кивнул и вытер чумазое лицо рукавом, будто ребенок.
— Джеф, — произнес он. — Джеф Парсонс.
— И откуда ты, Джеф? — спросила Ноама.
Женщина застонала, когда Кьелл начал очищать ее кожу и прикреплять пластины считывания биологических показателей. Она попыталась оттолкнуть его, и достаточно сильно для столь тяжело раненного человека.
— Спокойно, — сказал Кьелл, прижимая ее руку.
— Джеф? — снова спросила Ноама. — Смотри на меня.
Тот глядел на растерзанную плоть тела своей жены и видел, как кровь капает с каталки. Женщина потянулась вверх и взяла его за руку, оставив на запястье красные следы. Ноама видела, что она сильна. Серьезно ранена, но все еще способна успокаивать близких.
Джеф сделал глубокий вдох.
— Ее зовут Аливия, но она ненавидит это имя. Считает, что оно звучит слишком формально. Мы все зовем ее Лив, и мы прибыли из Ларсы.
Сыны Хоруса высадились в Ларсе большими силами, уничтожив размещенный там контингент Армии за одну ночь жестокого боя. Портовые сооружения теперь находились в руках врага, что могло означать лишь плохое.
— Но ты вытащил ее и ваших детей, — произнесла Ноама. — Это хорошо. Ты справился лучше, чем большинство.
— Нет, — сказал Джеф. — Это все Лив. Она сильная.
Ноама уже успела прийти к такому же выводу. У Аливии была поджарая, волчья наружность солдата, но она была не из Армии. На ее правой руке виднелась выцветшая татуировка: вписанный в круг треугольник с глазом посередине. Написанные по периметру окружности слова покрывала кровь, но Ноама в любом случае не узнавала языка, к которому они относились.
Ей в бок попал осколок, лицо посекло стеклом. Ничего из этого не выглядело опасным для жизни, однако она теряла много крови из одной раны, что под ребрами, и показатели на планшете не рисовали ободряющих прогнозов.
— Мы присоединились к колонне беженцев на радиале Амброзиус, — произнес Джеф, и слова полились из него, будто прорвало плотину. — Она думала, что выбралась из Ларсы, но предатели нас догнали. Танки, думаю, но не знаю, какие. Они обстреляли нас и подбили. Зачем они это сделали? Мы же не солдаты, просто люди. У нас были дети. Зачем они по нам стреляли?
Джеф покачал головой, не в силах постичь, как кто-то мог открыть огонь по гражданским. Ноама в точности знала, что он чувствует.
— Ей почти удалось, — сказал Джеф, обхватив голову руками. — Она почти нас вытащила, но прямо возле нас произошел взрыв. Вышибло ее дверь и… Трон, вы сами видите, что с ней стало.
Ноама кивнула, копаясь в ране под ребрами Аливии. Она почувствовала, что рядом с сердцем зарылось что-то зазубренное.
Фрагмент осколка. Крупный. Количество крови, вытекающей из раны, могло указывать на рассечение левого желудочка. В специализированном медицинском учреждении спасти Аливию было возможно, однако «Гален» не предназначался для столь сложной хирургии.
Она подняла взгляд на Кьелла. Тот увидел биологические показатели и понял то же, что и она. Он приподнял бровь.
— Попытаемся, — произнесла она, отвечая на невысказанный вопрос.
Джеф пропустил суть этих слов мимо ушей и продолжил рассказ.
— Они бы убили всех, но Лив вела эту грузовую «пятерку», словно воздушный истребитель. Нас по всей кабине швыряло на резких поворотах, при торможении, и всякое такое.
— Она вывела вас из-под атаки вражеских танков? — с впечатлением спросил Кьелл, раскладывая инструменты, которые могли понадобиться для операции, чтобы вскрыть Аливию и добраться до ее сердца. — Вот это женщина!
— Чуть не угробила двигатель, — согласился Джеф. — Думаю, потому она и хотела «пятерку». Не самая большая комплектация, но движки сногсшибательные.
Ноама накрыла рот и нос Аливии анестезионной маской, увеличивая темп подачи. Скорость кровопотери означала, что им было необходимо действовать быстро.
— Ты вытащила своих детей, — сказала она. — Ты их спасла.
Глаза Аливии открылись, и Ноама увидела в них отчаяние.
— Прошу, книга… там сказано… надо… попасть… в Луперкалию, — судорожно выдохнула она в маску. — Обещай мне… доставишь нас… туда.
Аливия взяла кисть Ноамы и сжала ее. Ее хватка была сильной, настойчивой. От нее исходила волна убеждения и смелости, и Ноаме вдруг стало важно лишь воплотить последнее желание Аливии в реальность. Та расслабилась, только когда подействовал газ.
— Я тебя туда доставлю, — пообещала она, зная, что намерена это сделать тверже, чем намеревалась сделать что-либо за всю свою жизнь. — Я вас всех туда доставлю.
Но Аливия не услышала ее обещания.

За десятилетия, прошедшие со времени приведения Молеха к Согласию, в пещере устроило логово что-то огромное и хищное. У входа, размеров которого оказалось бы достаточно для титана-разведчика, валялись разбросанные кости, и даже ливень не мог скрыть зловония полупереваренных останков. Земля возле зева пещеры превратилась в сырое болото, но ее пересекали ведущие туда и обратно расплывавшиеся следы когтистых лап шире, чем у дредноута.
— Сэр, что их оставило? — спросил Аксиманд, опустившись на колени рядом со следами.
Хорусу было нечего ему ответить. Следы не принадлежали ни одному из зверей, которых он помнил по Молеху, однако это не должно было его удивлять, принимая во внимание обрывочность воспоминаний о времени, проведенном на этой планете.
И все же удивляло.
Император не стирал  его воспоминания, лишь манипулировал ими. Одни затемнил, другие размыл. Ему было известно о зверях-аборигенах Молеха. Он видел их головы на стенах рыцарских твердынь, изучал их изображения и препарировал трупы в освещенных бестиариях.
Так почему же он не узнавал эти следы?
— Сэр? — повторил Аксиманд. — Что мы планируем тут найти?
— Давайте выясним, — произнес Хорус, отринув сомнения и шагнув во мрак. Прожекторы доспехов юстаэринцев прочесали широкий вход, и когти Хоруса замерцали синим светом, когда он последовал внутрь. Грубо высеченные стены были покрыты стробоскопическими тенями. Следом вошел Абаддон, за ним — Кибре, Аксиманд и Ноктюа.
Пещера закручивалась вглубь горы примерно на сотню метров. Ее заполняли искаженные отголоски и странным образом отраженный свет. Проход высотой с коридор на звездолете поблескивал от дождевой воды, которая просачивалась сквозь микроскопические трещины в скале. Движущиеся лучи попадали на падающие капли, и между стенами вспыхивали мерцающие радуги.
Они остановились, когда из глубин тоннелей донеслось низкое булькающее рычание чего-то громадного и голодного. Предупреждение нарушителям границ.
— Что бы это ни было, нам следует оставить его в покое, — произнес Кибре.
— В кои-то веки я с тобой полностью согласен, Фальк, — заметил Ноктюа.
— Нет, — сказал Хорус. — Мы идем дальше.
— Так и знал, что вы это скажете, — произнес Абаддон.
— А если мы это встретим, чем бы оно ни было? — спросил Аксиманд.
— Мы его убьем.
Морниваль приблизился к Хорусу, все вынули клинки и огнестрельное оружие. Воздух был сырым от брызг. Они стучали по пластинам брони и шипели на активированных лезвиях клинков.
— Вы знаете, что это, не так ли? — спросил Аксиманд.
— Нет, — ответил Хорус. — Не знаю.
Вновь раздались звуки звериного дыхания, со скрежетом проходящего между влажных клыков. Оно манило Хоруса, пусть даже некая примитивная часть мозга и говорила ему, что даже он не сможет победить то, что таится во тьме под горой, что бы это ни было.
Мысль была столь чуждой, что он замер на месте.
Вторжение в душу было столь незаметным, что обнаружилось лишь благодаря такой нелепой мысли. Впрочем, казалось, что это не нападение, а скорее некое изначальное свойство пещеры.
Или же побочный эффект чего-то, произошедшего здесь.
Хорус двинулся дальше. В конце коридор расширялся в неровную пещеру, полную капающих сталактитов и напоминающих клинки сталагмитов. Часть из них соединялась в причудливо сросшиеся колонны, которые были сырыми и поблескивали, словно деформированные кости или мутировавшие сухожилия.
Середину пещеры заполняло стоячее озеро, поверхность которого походила на базальтовое зеркало. У края воды была свалена разложившаяся растительность, гниющий навоз и груды костей длиннее человеческих. Окружающая температура упала на несколько градусов, и перед магистром войны и его сыновьями затрепетали облачка дыхания.
У Хоруса начало пощипывать кожу от присутствия чего-то мучительно знакомого, но при этом совершенно неизвестного. Он уже ощущал подобное у подножия разбитой молнией башни, но это было иначе. Сильнее. Более насыщенно. Как будто его отец стоял где-то вне поля зрения, скрываясь в глубинах и наблюдая. Прожекторы юстаэринцев разошлись по залу, и тени вытянулись и поползли.
— Я уже был здесь раньше, — произнес он, сняв шлем и пристегнув его к поясу.
— Вы помните эту пещеру? — спросил Аксиманд, пока Морниваль и юстаэринцы расходились.
— Нет, но все фибры моего тела говорят мне, что я стоял здесь, — сказал Хорус, перемещаясь по залу.
Свет, преломляющийся в полупрозрачных колоннах и кристаллических выростах, расцвечивал стены. Зелень желчи, лиловый цвет раковой опухоли, желтизна кровоподтека. Они стояли внутри чрева горы. В буквальном смысле. Пищеварительная камера. Свет прожекторов доспехов играл над озером, держась достаточно ровно, чтобы показаться Хорусу низко висящей луной.
Не луной Молеха, а луной Терры, словно озеро было вовсе не водным массивом, а окном во времени. Ему доводилось сидеть с отцом на берегах озера Туз, бросая камешки в лунный лик, и на мгновение — просто мимолетное мгновение — он ощутил запах перенасыщенных солью вод.
Свет переместился, и вода стала просто водой. Холодной и недружелюбной, но всего лишь водой.
Чувствуя цель все сильнее, Хорус направился к краю воды. Казалось, над водой поднимается бормотание тысячи голосов, а по стенам, где их совершенно не должно было быть, потянулись тени. Он бросил взгляд назад, на Морниваль. Слышали ли они голоса, видели ли тени? Он в этом сомневался.
Эта пещера не вполне принадлежала этому миру, и, что бы ни удерживало ее, оно истончалось. Просто находясь здесь, он выдергивал распутавшиеся нити. Его вновь посетил образ костей и жил — нечто органическое, строение разума.
— Вот что ты здесь сделал, — произнес он, разворачиваясь. — Ты рассек тут мироздание и переделал нас, заставил забыть увиденные нами твои действия…
— Сэр? — переспросил Аксиманд.
Хорус кивнул сам себе.
— Вот скол, который ты оставил, отец. Подобная сила оставляет след, и вот он. Отпечаток, который остался, когда ты сотворил свой обман.
Износившаяся кромка слегка сдвинулась. Скол отошел назад.
По пещере начали двигаться призрачные фигуры, которые обрели жизнь, когда он разбередил рану в стыках пространства и времени. Все они выглядели таинственными и размазанными, словно силуэты за грязным стеклом. Они были неясными, однако Хорус узнал каждого.
Он зашагал среди них, улыбаясь, будто сейчас братья были с ним.
— Хан стоял здесь, — произнес Хорус, и первая фигура остановилась и преклонила колени слева от него. Вторая опустилась справа.
— А Лев — вон там.
Хорус чувствовал себя окруженным светом, окутанным холодным сиянием и, сам того не осознавая, он стал повторять шаги, которые делал почти сто лет назад.
Хорус отодвинулся назад, отделившись от образа собственного тела, созданного окружающим светом. Как и призраки братьев-примархов, его лучащийся двойник опустился на колени, когда по поверхности озера к нему приблизилась фигура. Золотое пламя и пойманная молния. Император без своей маски.
— Что это? — требовательно спросил Абаддон, подняв болтер и приготовившись стрелять. Фигуры только теперь становились видимыми для них. Хорус жестом велел им опустить оружие.
— След, оставшийся с минувших дней, — произнес он. — Психический плод общности сознаний.
Призрак его отца ступал по озерной глади, безмолвно повторяя какое-то психокогнитивное преобразование, сотворенное им с целью преобразования разума своих сыновей.
— Здесь я забыл Молех, — произнес он. — Быть может, здесь же я и вспомню его.
Аксиманд вскинул болтер, прицелившись в загадочное существо на воде.
— Вы сказали, это отголосок? Психический след?
— Да, — ответил Хорус.
— Почему же тогда от его шагов закипает озеро?

Металлические пальцы хирургеона подрагивали, прилаживая на правую руку Рэвена очередной лоскут плоти. Кожа от грудных мышц до запястья была розовой и свежей, как у новорожденного. Боль была сильна, но теперь Рэвен знал, что физическое страдание переносить проще всего.
Гибель Эдораки Хакон означала, что на него легла обязанность сохранить жизнь тысячам солдат, спасшимся из Авадона. Легио Фортидус выиграл для отступающих имперских войск возможность надлежащим образом перегруппироваться в лесных долинах земледельческого пояса. При условии попутного ветра и надежды на удачу, через пару дней они должны были соединиться у стен Луперкалии с авангардными подразделениями молехской гранд-армии Тианы Курион.
Координирование военного отступления само по себе было делом нелегким, но Рэвену приходилось еще и разбираться с постоянно увеличивающимся гражданским компонентом. С севера и востока текли потоки беженцев. Из Ларсы, Хвиты, Леосты и Люфра. Со всех земледельческих коммун, заливных ферм и скотоводств.
Десятки тысяч перепуганных людей на армаде наземных машин, грузовозов и прочего движущегося транспорта, который они нашли, двигались к оборванному воинству Рэвена.
Он принял бремя с радостью, и эта роль поглощала его в достаточной мере, чтобы не давать сосредоточиться на утрате сыновей. Однако стоило угрозе немедленного уничтожения отступить, как Рэвен ушел в себя.
От пролитых слез и припадков подпитываемой скорбью ярости дюжина слуг оказалась избита до полусмерти. Внутри него раскрылась дыра — пустота, которую, как он понял лишь теперь, заполняли собой сыновья.
Ему никогда не доводилось испытать счастья, сравнимого с рождением Эгелика, и появление Осгара было не менее чудесно. Даже Кинриан неохотно улыбнулся. Старый ублюдок наконец-то оказался доволен тем, что сделал Рэвен.
Банан появился на свет нелегко. Осложнения при родах едва не погубили его вместе с матерью, однако мальчик выжил, хоть и постоянно сидел в трапезных. Его было сложно любить, но в нем была бунтарская жилка, которой Рэвен не мог не восхищаться. Смотреть на Банана было все равно, что глядеться в зеркало.
Теперь же остался лишь Осгар — мальчик, который никогда не проявлял ни энтузиазма, ни склонности к рыцарству. Вопреки здравому смыслу, Рэвен позволил ему последовать за Ликс в Змеиный культ.
Хирургеон завершил свою работу, и Рэвен глянул на малиновую, насыщенную кислородом плоть руки. Он кивнул, отпуская человека, который со словами благодарности удалился из серебристого павильона Рэвена. Прочим хирургеонам повезло меньше.
Рэвен встал со складного походного кресла и налил большой кубок цебанского вина. Он двигался неловко, новая плоть и восстановленные кости груди были еще хрупкими. «Бич погибели» получил тяжелые повреждения, и отдача от боли рыцаря пришлась на его тело.
Он выпил вино одним глотком, чтобы притупить боль в боку. Налил еще. Боль в боку угасла, однако ему требовалось куда больше, чтобы приглушить боль в сердце.
— Разумно ли это? — произнесла Ликс, входя в палатку. Она прибыла из Луперкалии поутру. Великолепная. В алом платье с пластинами из меди и перламутра.
— Мои сыновья мертвы, — огрызнулся Рэвен. — И я собираюсь пить. Много.
— Этим солдатам необходимо руководство имперского командующего, — сказала Ликс. — Как это будет выглядеть, если ты станешь обходить лагерь, шатаясь, будто пьяница?
— Обходить лагерь?
— Этим мужчинам и женщинам нужно тебя видеть, — произнесла Ликс, подойдя ближе и прижав кувшин с вином к столу. — Тебе необходимо продемонстрировать, что Дом Девайнов с ними, и тогда они встанут рядом с тобой, когда это будет важнее всего.
— Дом Девайнов? — проворчал Рэвен. — Дома Девайнов уже практически нет. Этот ублюдок убил Эгелика и Бэнана, или ты меня не слышала, когда прибыла сюда?
— Я тебя слышала, — ответила Ликс.
— Правда? Просто хотел убедиться, — бросил Рэвен, развернувшись и швырнув кубок через весь павильон. — А то, похоже, на тебя это произвело такое же впечатление, будто я рассказывал, как сходил облегчиться.
— Их убил сам Хорус?
— Не произноси этого имени! — взревел Рэвен, схватив Ликс за шею и сжимая руку. — Я не желаю слышать его имени!
Ликс сопротивлялась, но он был слишком силен и разъярен от горя. Рэвен выдавливал из нее жизнь, и ее лицо сморщилось и приобрело синюшно-лиловый оттенок. Он всегда считал ее глубоко омерзительной, пусть даже ее внешность казалась другой. Она была сломлена внутри, и от этой мысли по его телу прошел спазм отвращения. Он был так же сломлен, как и она.
Возможно, они оба заслуживали смерти.
Может и так, но она станет первой.
— Мои сыновья должны были стать моим бессмертием, — сказал он едва не плюнувшей ему в лицо, прижимая ее спиной к стене павильона. — Моим наследием должно было стать славное продолжение дома Девайнов, но ублюдок магистр войны положил конец этой  мечте. Доспехи моих сыновей ржавеют на пляже Авадона, а их тела лежат сгнившими и неприбранными. Пища для стервятников.
Он почувствовал у своего паха что-то острое, глянул вниз и увидел, что к внутренней стороне бедра прижат крючковатый клык наги.
— Я тебе яйца отрежу, — произнесла Ликс, с силой вдавливая ему в ногу игольчатое острие. — Вскрою бедренную артерию от промежности до колена. Ты полностью лишишься крови за тридцать секунд.
Рэвен ухмыльнулся и отпустил ее, с удивленным ворчанием отступив от своей сестры-жены. Ее лицо вновь обретало свой цвет, и он был уверен, что возбуждение, которое он заметил в ее глазах, в точности повторяет его собственное.
— Отрежь мне яйца — и тогда дому Девайнов точно конец, — сказал он.
— Фигура речи, — отозвалась Ликс, массируя помятое горло.
— В любом случае, твоя утроба уже высохла, как степь Тазхар, — произнес Рэвен, пока Ликс наливала им обоим выпить.
Он покачал головой и принял предложенный ею кубок.
— Милая сестрица, ну разве мы не отличная пара?
— Мы такие, какими сделала нас мать, — ответила Ликс.
Он кивнул.
— Вот тебе и разговоры про то, чтобы обратить волну вспять.
— Ничего не изменилось, — произнесла Ликс и протянула руку, чтобы погладить розовую кожу у него на шее. Он дернулся от ее прикосновения. — У нас еще есть Осгар, и ему очень хорошо известно, как важно продолжить имя дома.
— Для этого мальчика в большей мере отец Ширгали-Ши, — сказал Рэвен, лишь теперь осознав, какой ошибкой было подпускать того к Змеиному культу. — И судя по тому, что я слышу, ему не интересно ни брать себе всего одну супругу, ни становиться отцом ребенка. Он не станет тем, кто сохранит жизнь роду Девайнов.
— Ему нет необходимости нести бремя отцовства, лишь бы поместил дитя в чрево подходящей супруги, — ответила Ликс. — Но это разговор для того времени, когда завершится война.
Рэвен кивнул и взял еще вина. Он чувствовал умиротворяющую размытость на пределе восприятия. Вино и болеутоляющее составляли одурманивающую смесь. Он попытался вспомнить, о чем же они говорили.
— Так ты полагаешь, я могу остановить войну?
— Я в этом убеждена, — сказал Ликс.
— Еще одно видение?
— Да.
— Расскажи.
— Я видела «Бич погибели» в самом сердце великой битвы за Молех. В тени горы Железный Кулак. Поступь богов войны сотрясает землю. Рыцарей Молеха окружает пламя. Смерть и кровь красной волной разбиваются о «Бич погибели», а ты сражаешься, словно сам Владыка Бурь.
Глаза Ликс затуманились, помутнев от психосоматических катаракт.
— Вокруг твоего рыцаря бушует битва, которой завершатся все битвы, но никакой клинок, никакой снаряд, никакой враг не в силах повергнуть его. И когда наступает назначенный час, на поле боя повергают самого могучего из богов. Его падение становится боевым кличем, и все вокруг выкрикивают имя Девайнов.
Пелена на глазах Ликс угасла, и она улыбнулась, словно на нее только что снизошло великое откровение.
— Она здесь, — произнесла она, задохнувшись от волнения.
— Кто? — спросил Рэвен. Воздух стал холоднее.
— Белая Нага.
— Она здесь? Сейчас?
Ликс кивнула и обернулась так, словно ожидала увидеть в павильоне Рэвена воплощение Змеиного культа.
— Кровавая жертва, принесенная у Авадона, привела ее божественную сущность в мир людей, — сказала она, взяв его за руку. — Смерть наших сыновей дала тебе право говорить с ней.
— Где она?
— В лесу, — ответила Ликс.
Рэвен фыркнул от неопределенности ответа.
— Ты можешь говорить точнее? Как мне ее найти?
Ликс покачала головой.
— Веди «Бич погибели» в лес, и Белая Нага найдет тебя. 
Оно двигалось быстрее, чем все что когда-либо встречал Хорус.

Быстрее эльдарского мастера клинков, быстрее мегарахнидов Убийцы, быстрее мысли. Его тело состояло из тумана и света, шума и ярости.
Первым погиб юстаэринец. Его торс перерезало посередине, словно он на полном ходу налетел на ленточную пилу. За один удар сердца тело лишилось крови и органов.
Хорус среагировал раньше всех, ударив когтистой перчаткой в сияющий свет. Его когти рассекли пустой воздух, а в его живот врезался золотистый кулак. Согнувшись вдвое, он увидел, что Аксиманд ведет огонь. Головорез высматривал цель.
Ноктюа стоял на одном колене, схватившись за грудь. Абаддон подбежал к нему сбоку, низко держа меч с длинным клинком. Пламя строчащих стволов заливало пещеру стробоскопическими вспышками. Прожектора доспехов раскачивались и плясали. Беспощадные залпы массореактивных зарядов разносили кристаллические выросты, вышибая куски известкового камня размером с кулак. Юстаэринцы перемещались, чтобы оказаться между нападающим и магистром войны.
Стоя на коленях, Ноктюа открыл огонь. Кибре тоже добавил огонь своих комби-болтеров к прочесывающему обстрелу. Не целясь, просто стреляя.
Они ни во что не попадали.
Внезапно пещеру заполнило величественное сияние. Огненный Ангел, держащий в распростертых руках мечи из молний. Безликий, безжалостный. Хорус понял, что это такое. Создание-страж, последняя психическая ловушка, оставленная Императором, чтобы уничтожить тех, кто попытается раскопать тайны Его прошлого.
Хорус едва мог зафиксировать взгляд на существе.
Его свет был столь яростным, столь ослепительным. С мечей сорвались разветвленные разряды молний, и Аксиманда швырнуло через всю пещеру. Его дымящееся тело врезалось в стену. Камень и броня раскололись. Хорус знал, что силы удара хватило, чтобы переломить позвоночник.
Блистающие синевой мечи хлестнули, словно кнуты. Абаддон нырнул вбок, ему начисто срезало наплечник. Кусок плеча Первого капитана остался внутри, и руку залила яркая кровь. Не успев опомниться, один из юстаэринцев сделал шаг в сторону поверженного капитана.
Существо обратило свой взгляд на терминатора. Воин пошатнулся. Комби-болтер выпал из его руки, он силился сорвать с себя шлем. В воксе звучали вопли агонии. В сочленениях доспеха корчилось текучее свечение, которое изливалось наружу стремительными потоками бело-зеленого пламени.
Хорус открыл когтистую перчатку, загоняя заряды в казенники встроенных болтеров. Он часто рассказывал об убийце-гаруспике с Хтонии, который привел его к этому оружию в арсенале давно умершего полководца. Это было не вполне так, однако истина предназначалась для одного лишь Хоруса. Перчатка была изготовлена в барочном стиле с несравненным мастерством, и, хотя в ту пору Хорус был лишь немного старше неоперившегося юнца, она подошла к покрытой кровавыми струпьями его руке так, словно ее сделали именно для него.
Из оружия полыхнул двухметровый язык пламени. Отдача была чудовищной, но Урци Злобный хорошо сконструировал доспех, и суспензорные компенсаторы позволили не потерять цель. От ангела полетели брызги света, похожие на расплавленную сталь. Оторвавшись от тела, эссенция тускнела и за считаные секунды растворялась в пар.
Существо издало визг, и воздух между ним и Хорусом пошел волнами от ударной мощи. Последний юстаэринец разлетелся на куски, расщепившись, будто сборный макет чего-то чрезвычайно сложного. Его скелет и внутренние органы распылило на атомы жгучей вспышкой живого света.
Хорус отлетел назад, как будто его оторвал от земли ураган. Он тяжело рухнул в воду, и леденящий холод выбил из него дыхание, словно удар кулаком. Рот заполнила черная вода. Мускулы гортани мгновенно отреагировали, изолировав легкие и переключив дыхание на вторичные дыхательные органы.
Он сплюнул черным и поднялся из воды как раз вовремя, чтобы увидеть, как Абаддона пригвоздили к месту пылающие трезубцы молний. Изо рта Первого капитана изливался свет. Кибре поливал огненного ангела очередями, окутывая того тучей из тлеющего фосфора. Объем массореактивных зарядов, которого бы хватило, чтобы уложить самца грокса, не давал никакого эффекта против горящего стража.
Хорус вышел из озера, с его когтей хлестали огненные дуги. Ноктюа всадил свой меч в спину ангела. Клинок мгновенно расплавился, и Граэль вскрикнул от боли, схватившись за изувеченную руку. Аксиманд полз в сторону схватки. Его хребет был сломан, а ноги бесполезны.
Хорус не стал утруждать себя стрельбой по ангелу. Он усилием мысли отключил питание когтей. Существо имело божественное происхождение, и оружие смертных было бесполезно. Луперкаль потянулся к единственному альтернативному варианту.
Ангел крутанулся навстречу ему, освободив Абаддона от своих потрескивающих шипов. Первый капитан упал лицом вниз, едва не изжаренный до смерти божественным огнем.
Ангел обрушился на Хоруса, за его спиной раскрылись крылья из яркого пламени. Молниевые мечи превратились в длинные когти. Тело пылало жаром горна.
Хорус шагнул ему навстречу.
Он взмахнул Сокрушителем миров снизу вверх, словно метатель молота из древних времен. Оружие, выкованное рукой самого Императора, Сокрушитель миров был даром от бога. Его смертоносное навершие погрузилось в пылающее тело ангела.
Это существо могло прикончить лишь одно — та сила, которая породила его.
Ангел взорвался. Умирая, он испускал шлейфы огня, похожие на горящий прометий. Он кричал, так как сила, связывавшая его с этим местом, оказалась разрушена. Когда булава магистра войны завершила свой взмах, ангела уже не было.
Его вопль задержался дольше, эхом расходясь по горе, по всему Молеху и по неисчислимым уголкам пространства и времени. Тлеющие угли его горячей, словно солнце, сердцевины оседали на пол пещеры, будто прикованные к могиле светлячки.
И с его смертью Хорус вспомнил Молех.
Он вспомнил всё.

Глава 16
ФЛАГМАН. ЭКЗОГЕНЕЗ. ПРОНИКНОВЕНИЕ

Даже после всего случившегося — после предательства, бойни и после всего, что произошло впоследствии — у Локена по-прежнему перехватывало дыхание при виде «Духа мщения». Он был чудовищен и прекрасен — золоченая машина, предназначенная исключительно для разрушения.
— Нам следовало бы знать, что этим все кончится, — прошептал он, когда на планшете замерцало изображение его бывшего флагмана.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Рассуа.
— Мы покинули Терру, чтобы устроить войну, — произнес Локен. — Вот и все. Сигизмунд был прав. Война никогда не кончится, но чего нам еще было ожидать, если мы странствовали среди звезд на кораблях, подобных этому?
— Это был крестовый поход, — сказала Рассуа. — И глупо надеяться завоевать галактику добрым словом и благими намерениями.
— Перед тем как мы достигли Ксенобии, у Эзекиля был такой же спор с Луперкалем. Он хотел немедленно начать войну с интерексами. Магистр войны сказал ему, что Великий крестовый поход претерпел метаморфозу. Что, раз человеческий род больше не на грани вымирания, суть Крестового похода должна была измениться. Мы должны были измениться.
— Меняться непросто, — произнесла Рассуа. — Особенно людям вроде нас.
Локен кивнул.
— Нас создавали для сражения, для убийства. Сложно изменить то, что было заложено изначально. Тем более что мы были способны еще на многое.
Он вздохнул.
— В любом случае, возможности достичь чего-то большего у нас нет. Отныне и впредь нам остается только война.
— Для нас это предопределено, — сказала Рассуа.

Они совершили переход в систему Молеха на самой внутренней границе точки Мандевилля. Рискованный маневр, но при наличии столь хорошего корабля, как «Тарнхельм», и с таким искусным пилотом оно того стоило.
Приближение к Молеху осуществлялось почти в полной тишине, системы «Тарнхельма» работали на нижнем пределе. Краткий импульс мощного ускорения в момент активности пятен на солнце направил корабль-невидимку к Молеху. Остальное должна была сделать инерция.
Три следующих дня следопыты провели в уединенных размышлениях, готовя свое боевое снаряжение и проводя собственные процедуры подготовки. У Рубио они включали в себя медитацию, у Варрена с Северианом — многократную разборку и сборку оружия. Войтек с Крузом ежечасно играли в регицид, а Каллион Завен оттачивал мономолекулярное лезвие своего клинка из рубящего когтя. Алтай Ногай проводил время, обучая Раму Караяна разновидности боевого искусства, которая выглядела странно умиротворенной. Лишь Брор Тюрфингр не знал покоя, он расхаживал по палубе, словно разгоряченный олень в сезон гона.
Локен проводил время в одиночестве, пытаясь не обращать внимания на скрытые тенью очертания фигуры в капюшоне в углу своей спальной ниши. Он знал, что там ничего нет, только обретшее форму воспоминание, но от этого оно не исчезало.
Оно говорило с ним, пусть даже ему было известно, что все слова звучат у него в сознании.
«Убей меня. Когда увидишь меня, убей». 

— Ему досталось, — произнес Круз, когда над столом повис покачивающийся образ «Духа мщения». Он указал на почерневшие участки корпуса, воронки от попаданий вдоль хребтовых крепостей и согнувшиеся опоры, расплавленные концентрированным огнем лазеров. — Кто-то заставил его заплатить за победу.
— Это был сложный бой, — сказал Варрен, показывая на дрейфующие остовы многочисленных легких крейсеров и орбитальных платформ. — Они сошлись вблизи и насмерть.
Изображение флагмана магистра войны проецировалось устройством, которое принес Тубал Каин. Какая-то компактная логическая машина размером примерно с небольшой ящик для боеприпасов. Локен наблюдал, как бывший Железный Воин водил частью этого приспособления над кораблестроительными планами Сциллы на вилле Ясу Нагасены.
Теперь эти схемы отображались в трехмерной голо-графической форме, где каждый структурный элемент и отсек были прорисованы до мельчайших деталей. Картинка мерцала, пока с лобовых сканеров «Тарнхельма» загружалась информация, корректирующая внешний облик корабля с того, каким он был построен, на тот, который приближался.
Тубал Каин подстраивал устройство, с точностью архитектора приближая различные части корабля. Действуя так быстро, что остальные не успевали за его работой, бывший Железный Воин выискивал слабые места конструкции и прорехи в обороне, которыми они могли бы воспользоваться.
— Есть что-нибудь? — спросил Тюрфингр, барабаня пальцами по столу.
— Подфюзеляжный хребет на левом борту выглядит подходяще, — сказал Севериан.
— Если ты хочешь умереть, — отозвался Каин.
— Что? — с низкой и угрожающей интонацией переспросил Севериан.
— Посмотри на внутреннее устройство дальше, — произнес Каин, выделяя секцию поперечного ребра жесткости. — «Дух мщения» относится к типу «Глориана», а не «Цирцея». Мы пройдем слишком близко к главной проходной магистрали. Здесь, здесь и здесь будет автоматическая защита, а на этих перекрестках — сторожевая охрана.
— Я мог бы пройти мимо них.
— Но ты же не один?
Севериан пожал плечами и снова сел.
— И что ты предложишь?
— Как я и говорил Локену, у большинства кораблей всегда самое слабое место — нижние палубы. Они не обращены к планете внизу.
— Ну и? — спросил Варрен.
— Эх вы, — отозвался Каин, качая головой. — Так зациклены на том, чтобы всадить топор кому-нибудь в голову.
— Я его скоро тебе  в голову всажу, — пообещал Варрен.
— Почему? Я просто рассказываю вам, как лучше проникнуть на нашу цель.
— Объясни, как, — сказал Локен.
Каин приблизил нижние палубы, участок корпуса, истерзанный попаданиями торпед и бортовых залпов. Судя по тому, что об этих секциях помнил Локен, Каин показывал спальные отсеки и помещения для боеприпасов.
— На «Глорианах» конструкции Сдиллы эти области предназначались для чернорабочих, орудийных команд и прочих отбросов, опустившихся в чрево корабля, — произнес Каин. — Это место не для легиона, и потому маловероятно, что там проводили какой-либо ремонт.
— Вот тут, — сказал Рама Караян, указывая на воронку от попадания в тени обрушившейся отражающей системы. Это была глубокая выбоина на борту «Духа мщения», практически незаметная даже для устройства Каина. — Рана, размеров которой «Тарнхельму» хватит, чтобы с легкостью войти.
— Хороший выбор, мастер Караян, — произнес Каин.
— Передай это Рассуа, — сказал Локен.
— Я уже это сделал, — ответил Каин.

Рассуа положилась на устройство Каина и движение «Тарнхельма», предоставив кораблю нащупывать путь сквозь лабиринт эсминцев, фрегатов, мониторов системы и орбитальных патрульных катеров. Прибор Каина был подключен к панели бортовой электроники корабля и генерировал постоянно обновляющийся маршрут.
Флот предателей был огромен, на высокой орбите пришвартовалось много сотен звездолетов. Большие корабли держались в геостационарной позиции, но более не совершали никаких движений. Тревогу Рассуа вызывали только легкие крейсеры и эсминцы. Те патрулировали пустоту над Молехом, одновременно выступая в роли бдительных охотников и сторожевых псов. Предупреждающие ауспики полосовали орбитальное пространство в поисках добычи. Рассуа не считала, что они смогут учуять незаметного лазутчика, даже если бы поисковая волна прошлась прямо по «Тарнхельму».
Однако на случай, если врагу повезет, она вела «Тарнхельм» призраком среди груд орбитального мусора, чтобы между ней и охотниками было как можно больше дрейфующих остовов.
Это был именно такой изящный, сверхсложный стиль полета, которого мог достичь лишь тот, кого воспитали и подвергли аугментации хирурги магистров клады. И все равно ее лоб покрылся тонкой блестящей пленкой испарины.
— Дай мне знать, как только любой из этих эсминцев изменит курс хоть на микрон, — произнесла она.
Каин кивнул, наградив ее снисходительно-покровительственным взглядом.
Она точно не знала, что именно представляет собой его устройство, однако Каин утверждал, будто оно в состоянии найти путь даже сквозь самые плотные слои обороны, и до сих пор оно их не подвело. Верхнюю орбиту усеивали установленные после боя мины, электромагнитные пульсары и пассивные ауспики, но прибор учуял каждый из них и внес в курс поправки, чтобы избежать их.
Когда она спросила, откуда оно взялось, Тубал ответил, что эту безделушку создал Владыка железа в один из периодов наиболее замкнутого настроения. Она рассмеялась и сказала, что не думала, что его примарх склонен к замкнутости.
Он странно поглядел на нее и ответил: «Чем сильнее и оригинальнее разум, тем больше он будет склоняться к уединению».
Покинув ее с заверением, что прибор будет безупречно работать и без него, Каин вернулся в отсек для экипажа, и его место занял Арес Войтек. Рассуа предстояло вести корабль, а Войтеку — управлять его орудиями. Любая существенная стрельба, скорее всего, выдала бы их присутствие так же явно, как оповещение по воксу, однако было лучше оставаться наготове. Войтек подключился к консоли, и его чувства переплелись с пассивным ауспиком.
— Управляемая сервитором однозарядка, — произнес он, зафиксировав активность сканеров торпеды, в которую был встроен сервитор, чтобы запустить ее при обнаружении цели. — Девятьсот километров вверх на десять часов.
— Вижу ее, — отозвалась Рассуа, меняя курс, чтобы обойти сектор охвата.
— Перекрывающая сторожевая система прямо по ходу, — сказал Войтек.
— Ты можешь сжечь ее ауспик узконаправленным волкитным лучом?
— Могу. Генерирую расчет микроимпульса.
— Арес, подожди, — произнес Рубио, возникнув в люке позади них. Его лицо было покрыто морщинами от напряжения. — Не стреляй в нее.
— Почему нет? — спросил Войтек. — У меня есть идеальный огневой расчет.
— Уничтожишь ее и оповестишь наших врагов.
— Я не собираюсь ее уничтожать, просто ослеплю основной ауспик.
— Тебе надо волноваться не об ауспике.
— Собьем ее и откроем просвет наибольших размеров, — пояснил Войтек. — Эти штуки отправляют на командный корабль сообщения, только когда что-то засекают. Никто не заметит, что она погасла.
— Открой огонь и узнаешь, насколько сильно можно ошибиться, — сказал Рубио. — На борту есть извращенный разум Механикум, нечто аналогичное таллаксам, но имеющее единственное назначение — поддерживать связь в цепи ауспиков. Если нарушить цепь, враг узнает о нашем присутствии.
— Нам нужен этот просвет, — произнесла Рассуа. — Игрушка Каина сможет найти дорогу на «Дух мщения» только при наличии просвета.
Рубио кивнул и прикрыл глаза.
— Я дам тебе просвет, Рассуа. Арес, будь готов. Стреляй по моей команде.
Веки Тилоса Рубио окутало марево колдовского свечения, и на его хрустальном капюшоне запульсировали коронные разряды. Рассуа почувствовала, как волоски у нее на загривке встают дыбом. Глаза Рубио метались из стороны в сторону, словно он следовал по извилистому лабиринту, где один неверный поворот означал катастрофу. Его губы разошлись, выдохнув ледяной туман.
— Стреляй, — произнес он. — Сейчас.
Рассуа не заметила, как что-либо произошло. Войтек управлял орудиями посредством имплантированной серворуки, а волкитный луч был слишком быстрым и точным. И все же она затаила дыхание.
Рубио открыл глаза. Его капюшон продолжал светиться. Кожа побледнела. Он выглядел так, словно только что съел нечто неприятное.
— Что ты сделал? — поинтересовалась Рассуа.
— Поместил в его грязное сознание образ мертвого космоса, — ответил Рубио. — Войтек уничтожил его глаза, однако он видит, что я хочу. Он полагает, что до сих пор является частью цепи ауспиков.
— Как долго оно будет так считать?
— Пока я сохраняю прочность образа в его разуме, — сказал Рубио, крепко ухватившись за дверные опоры. Усилия по поддержанию ложных мыслей в сознании аномального киборга не проходили даром.
Логистер Каина издал звон, обнаружив вновь созданный просвет, и предложил курс. Рассуа уже заводила «Тарнхельм» туда при помощи тяги маневровых двигателей.
— Лети ровно и плавно, — предостерег Рубио.
— Я только так и летаю, — заверила его Рассуа.
Перед «Тарнхельмом» увеличивался в размерах «Дух мщения»: громадное сооружение из черного металла, находившееся в двухстах километрах и приближавшееся.
При виде флагмана магистра войны Рассуа затрепетала, словно он был ненасытным океанским хищником, а они — истекающим кровью лакомым кусочком, который беззаботно плыл в его направлении.
Все в «Духе мщения» излучало угрозу.
Каждая орудийная амбразура представляла собой щерящуюся пасть, каждая закрытая бортовая батарея — зубчатое скопление горгулий и демонов. Огромные янтарные глаза на бортах, каждый из которых был не меньше сотни метров в поперечнике, неотрывно глядели на нее. Носовой клинок был кинжалом убийцы, единственным предназначением которого было перерезать ей горло.
Рассуа попыталась избавиться от наползающего ужаса, который вызывал корабль. Трон, это же просто звездолет! Сталь и камень, двигатель и экипаж. Чтобы очистить мысли, она зашептала мантры клады. Она сосредоточилась на мониторах и элементах управления «Тарнхельма», но постоянно обнаруживала, что ее взгляд вновь притягивают выкованные в преисподней глаза «Духа мщения».
Воронка от попадания зияла перед «Тарнхельмом», словно врата в бездну, словно черная дыра, ведущая в неизвестное.
— У звездолетов есть машинные духи, верно? — спросила Рассуа.
Войтек поднял глаза от консоли. На его полумеханическом лице читалась озадаченность от того, какое время она выбрала для вопроса.
— Дар Омниссии, да, — наконец, произнес он. — Любую сложную машину наделяют им в момент активации. Чем крупнее машина — тем сильнее дух.
— И каков же дух этого корабля?
— Тебе известно его название, так как ты думаешь?
— Я думаю, что всякого корабля, который строили, чтобы властвовать над миром, полным ядов и смерти, лучше избегать.
— И все же мы должны влететь в сердце этого, — произнес Войтек, и «Дух мщения» полностью поглотил «Тарнхельм».

Они встретились на острове посреди искусственного озера. На мягко колышущейся поверхности трепетал отраженный свет луны. Это место говорило о прежних периодах истории легиона, до того как ритуал заменил традицию. Когда все было проще.
Теперь же казалось, что даже простота была обманом.
Пылающее копье, всаженное в землю в центре острова, горело оранжевым светом, окутывая черты лиц собравшихся здоровым румяным сиянием, скрывавшим их подлинное состояние.
Кожа Абаддона напоминала восковую из-за регенеративных бальзамов и пересаженных лоскутов плоти. Ноктюа теперь выделялся пощелкивающей аугметикой на месте правой руки, а Аксиманда поддерживал спинной каркас, пока срастались его раздробленные позвонки. Только Фальк Кибре вышел из схватки с огненным ангелом невредимым.
Рядом с Морнивалем стоял Малогарст, который в кои-то веки выглядел наименее пострадавшим среди них. Гер Геррадон и его растущая группа луперков тоже собрались послушать о следующем этапе вторжения.
— Сыновья мои, мы совершили великие дела, однако самый тяжелый бой еще впереди, — начал Хорус, обходя горящее копье и приложив руку к янтарному оку на своей груди. — Перед нами сосредоточиваются враги, целое воинство людей и бронетехники тянется до самой горы Железный Кулак. Армии собираются со всего Молеха, но они не помешают нам достичь Луперкалии.
Из круга выступил Аксиманд.
Ну конечно, это должен был быть Аксиманд. Он уже сотню раз провел грядущее сражение у себя в голове. Из всех его сыновей Маленький Хорус Аксиманд был самым дотошным, самым добросовестным. Тем, чей образ мыслей был ближе всего к его собственному.
— Соотношение сил не в нашу пользу, мой повелитель, — произнес Аксиманд.
— Не все в сражении определяется соотношением сил, — заметил Кибре.
— Я знаю, Фальк, и все же нас превосходят в соотношении почти пятьдесят к одному. Возможно, если бы вместе с нами сражалась Гвардия Смерти…
— Наши братья из Четырнадцатого легиона готовы стать наковальней, на которой молот Сынов Хоруса сокрушит имперцев, — произнес Хорус.
— Они будут с нами в предстоящем бою? — спросил Аксиманд. — Мы можем на это рассчитывать?
— А тебе случалось видеть, чтобы солдаты Мортариона подводили? — поинтересовался Хорус.
Аксиманд кивнул, соглашаясь по этому вопросу.
— Каковы ваши приказы?
— Просты. Мы сражаемся за живых и убиваем за мертвых. Разве не так вы говорите?
— Что-то в этом роде, — ухмыльнулся Аксиманд.
— А что в Луперкалии? — спросил Абаддон навеки хриплым от огня голосом. — Что вы узнали со смертью твари в пещере?
Хорус кивнул.
— Я вспомнил, зачем Император приходил сюда, что Он обнаружил и почему Он не хотел, чтобы об этом знал кто-либо еще. В Луперкалии я найду то, что нам нужно, чтобы победить в этой долгой войне.
— Так что оно вам показало? — спросил Аксиманд.
— Всему свое время, — сказал Хорус. — Сперва у меня есть для вас вопрос, мои сыновья. Знает ли кто-нибудь из вас, как на Старой Земле зародилась жизнь?
Никто не ответил, но он и не ждал от них этого. Вопрос выходил далеко за рамки их обычного круга тем.
— Сэр? — переспросил Малогарст. — Как это связано с Молехом?
— Впрямую, — ответил Хорус, наслаждаясь редкой возможностью побыть учителем, а не воином. — Некоторые из ученых Земли полагали, что жизнь зародилась в ходе непроизвольной химической реакции в глубине океанов возле гидротермальных источников. Случайный энергетический градиент, который обеспечил преобразование диоксида углерода и водорода в простые аминокислоты и протоклетки. Другие считали, что жизнь пришла на Землю посредством экзогенеза, что микроорганизмы были погребены в сердце комет, странствующих в пустоте.
Хорус подошел к краю озера, воины расступились перед ним. Он опустился на колени и зачерпнул ладонью пригоршню воды, обернулся к сыновьям и дал ей стечь меж пальцев.
— Но я и вы появились не так, — произнес Хорус. — Как выясняется, наш сон начался вообще не на Земле.

Локен никогда не бывал в этой части корабля. Но даже в противном случае он сомневался, что узнал бы ее. «Тарнхельм» сел под наклоном на пологом скате согнутой плиты, обращенной в пустоту. Посадочные захваты крепко прижимали его к палубе, а Рассуа продолжала держать двигатели на минимальных оборотах.
Локен вывел следопытов из корабля в воронку на «Духе мщения». Из его брони исходили облачка выдохов. От нагретого ранца доспеха тянулись шлейфы пара. Пока он пересекал пробитое помещение, шлем был заполнен звуком дыхания.
— Рассуа, когда мы окажемся внутри, выводи «Тарнхельм» наружу и как можно лучше следи за нашим перемещением через локаторы доспехов, — произнес Локен. — И держись ближе к корпусу. Если все пойдет плохо, нам понадобится быстрая эвакуация.
— Хочешь, чтобы я глядела своим глазом охотника? — спросила пилот.
— Так хорошо, как только можешь.
— Будь уверен, — сказала Рассуа, давая отбой.
Перед ним тянулось бескрайнее пространство — нескончаемый черный гобелен пустоты и точек света возрастом в зоны. Корабль, где он познал наивысшее счастье и глубочайшее горе, находился позади.
Он вновь оказался на «Духе мщения» и не знал, что и думать по этому поводу, не в силах понять даже своих чувств.
В этих арсеналах и коридорах сформировались его лучшие и худшие воспоминания. Он встретил своих лучших друзей и увидел, как они стали самыми ужасными из его врагов. Локен ощущал себя убийцей на месте преступления или же терзаемым призраком, который вновь посещает место своей смерти.
Он знал, что вернуться сюда будет непросто, однако находиться здесь наяву было совершенно другим делом.
На его левый наплечник легла рука. Раньше он гордо носил там геральдический символ Сынов Хоруса. Теперь там было пустое место, отполированное и серое.
— Знаю, парень, — произнес Йактон Круз. — Странно вернуться, а?
— Мы долгое время называли этот корабль своим домом, — сказал Локен. — Я помню…
Круз постучал пальцем по виску.
— Помни его, каким он был, а не тем чудовищем, в которое они его превратили. На этом корабле все началось, на нем все и закончится. Помяни мое слово, парень.
— Это просто корабль, — произнес Севериан, двигаясь по смятой палубе. — Сталь и камень, двигатель и экипаж.
Круз покачал головой и последовал за Северианом.
Локен почувствовал на себе взгляд древних глаз. Он сказал себе, что это всего лишь игра воображения, и направился за Крузом. Он двигался за остальной частью группы вглубь пещеры, выбитой в борту корабля.
Судя по внешнему виду стен, это было спальное помещение. Теперь оно оказалось опустошено. Какое бы оружие ни разорвало корпус корабля, взрыв выбросил в космос все незакрепленные элементы аппаратуры.
— Перпендикулярный удар, — произнес Арес Войтек, указывая на линии разрыва и направление взрывной деформации. — Удачное попадание, торпеду сбили точечные защитные орудия, и она ушла с курса по спирали.
— Интересно, считали ли его удачным люди внутри, — сказал Алтай Ногай. — Так это или нет, но они все равно умерли.
— Это были предатели, — произнес Варрен, пробираясь мимо. — Какая разница, как они погибли? Они умерли, и этого достаточно.
— Они умерли с криками, — сказал Рубио, прижав руку к боку своего шлема. — И они кричали очень долго.
Следопыты рассредоточились, двигаясь к неповрежденному участку ближайшей внутренней переборки. Войтек прошел вдоль стены, его серворуки постукивали и пощелкивали по переборке, словно что-то выискивали.
— Здесь, — произнес он. — На той стороне есть атмосфера. Каин?
— Начинаю, — отозвался Каин.
Он поставил у ног Войтека то же самое устройство, которым пользовался для прохода сквозь лабиринт рассеянных защитных сооружений, окружавших «Дух мщения». Отсоединив выносной зонд, подключенный витым кабелем, он поводил им вверх-вниз.
— Ты прав, мастер Войтек, — сказал он, сверившись с мягко светящимся экраном на приборе. — Коридор, с одного конца запечатанный обломками. Корабельные чертежи указывают, что в другую сторону есть проход: второстепенный туннель, который ведет к линии подвода боеприпасов нижней орудийной палубы.
— Он приведет нас вглубь корабля? — спросил Локен.
— Я же уже сказал, что приведет, — ответил Каин. — Ты не знаком со схемой второстепенных туннелей орудийных уровней?
— Нет, не особенно.
Каин покачал головой, упаковывая свое устройство и вставив зонд на место.
— Лунные Волки, это чудо, что вы вообще хоть как-то ориентировались.
Севериан вытащил свой боевой клинок.
— Если хочешь, я могу их убить, — предложил он.
— Возможно, позже, — отозвался Локен.
Севериан пожал плечами и наклонился нацарапать на стене символ, угловатую руну, состоящую из вертикальных и перекрещивающихся линий.
— Ты знаешь футарк?  — спросил Брор Тюрфингр, заглянув Севериану через плечо. — Откуда ты его знаешь?
— Что такое «футарк»? — поинтересовался Локен.
— Боевые символы, — ответил Севериан. — Разведчики Космических Волков — прошу прощения, Влка Фенрика  — пользуются ими, чтобы направлять следующие за ними силы внутри пустотных скитальцев и тому подобного. Каждый знак содержит в себе основную информацию о том, что находится впереди, и наилучших маршрутах. Что-то в этом роде.
— Ты не ответил на мой вопрос, — произнес Брор Тюрфингр.
— Двадцать пятая рота не раз несла службу вместе с вашими, — сказал Севериан, завершая надпись. — Меня этому научил волк по имени Свессл.
— Если я его еще увижу, он об этом пожалеет, — проворчал Брор.
Мимо Брора и Севериана прошли Круз и Рама Караян. Они начали доставать из узких ящиков, в которых, возможно, когда-то хранились ракеты для пусковой установки, массивные распорки и переносные генераторы.
Это была сфера компетенции Караяна, и тот быстро установил нечто, напоминающее каркасный шаблон двери. При помощи Войтека Караян прицепил сооружение к генератору и крутил ручку, пока лампочка на боку не загорелась зеленым.
Караян нажал на активационный переключатель с защелкой. Вокруг внутренних кромок рамы замерцала текучая энергия, которая стала распространяться, пока не заполнила внутреннее пространство, будто поверхность мыльного пузыря. Она колыхалась, затуманиваясь цветами радуги.
— Герметизирующее поле установлено, — произнес Караян. — Делать брешь безопасно.
Войтек кивнул, и его серворуки протянулись сквозь поле, ухватившись за выступы на переборке.
— Создаю проход, — сказал Караян, и высокоточные мелта-резаки на тыльной стороне рамы вспыхнули с краткосрочной, но яростной интенсивностью. Они мгновенно рассекли переборку, и Арес Войтек выдернул вырезанную металлическую плиту сквозь герметизирующее поле.
— Мы внутри, — произнес Варрен.

Заявление магистра войны вызвало шок. Недоверие и замешательство. Аксиманд почувствовал, что магистр войны говорит правду, и земля под ногами превращается в зыбучий песок.
— Разве вы этого не чувствуете, сыны мои? — продолжил Хорус. — Не ощущаете, насколько особенное место Молех? Как он выделяется среди всех миров, что мы завоевали?
Аксиманд обнаружил, что кивает и при этом не одинок.
Луперкаль зашагал по кругу, на каждой фразе ударяя кулаком в ладонь.
— На заре великого переселения Император совершил путешествие сюда в скромном обличье и нашел врата во владения бессмертных богов. Он предложил им то, что мог предложить лишь желающий стать богом, и они поверили Ему. Они наделили Его толикой своей силы, и при помощи этой силы Он разработал науку, раскрывающую тайны созидания.
Говоря, Хорус сиял, словно уже вознесся на божественный уровень реальности.
— Однако Император не собирался возвращать свой долг богам. Он обратился к ним, принял их дары и объединил с собственным генетическим мастерством, чтобы породить полубогов. Император порицает варп как неестественный, но лишь для того, чтобы никто более не осмелился воспользоваться им. В моих жилах течет кровь нематериального царства. Она течет в жилах каждого из нас, ведь я — сын Императора, а вы — Сыны Хоруса, и на Молехе раскрыли секрет нашего бытия. Проход к этой силе находится в Луперкалии, глубоко под горной скалой. Он запечатан от света ревнивым богом, который знал, что придет день, когда один из Его сыновей возжелает превзойти Его свершения.
И наконец Аксиманд понял, почему они явились сюда, почему тратили столько ресурсов и противоречили всей логике войны, чтобы проследовать по стопам божества.
Это должен был быть миг, когда они восстанут, чтобы бросить Императору вызов при помощи того самого оружия, которое Он берег для себя самого.
Это должно было стать апофеозом каждого из них.

Караян и Севериан пошли впереди, углубляясь в запутанный хаос коридора по ту сторону герметизирующего поля. Следом двинулись Локен и Круз, за которыми быстро последовали остальные. Коридор был темным и загроможденным раскуроченным металлом. Дорогу освещали только слабое сияние линз шлемов и случайные искры коротящей аппаратуры. Палубу устилали обломки. В воздухе рассеивалась влага и пар из разорванных труб.
Авточувства Локена воспринимали это как застоявшуюся воду в стылом горном водоеме. Он услышал помехи, напоминавшие скрежет терки по камню. Протяжный шепот.
«Семеро Нерожденных. Шепчущие вершины. Самус. Самус здесь…» 
Локен встряхнул головой, чтобы прогнать непрошеную мысль, однако та засела, словно осколок, углубляющийся в плоть. Он увидел, как Рубио протянул руку к стене, чтобы удержать равновесие, а затем отдернул ее, будто от раскаленной поверхности.
Локен уставился на спину Каллиона Завена, представляя, как бы та выглядела, если бы ее разорвал массореактивный заряд или же вспорол цепной меч. Он задумался, будет ли предсмертный крик Завена сопровождаться безупречно высоким эхом.
— Локен? — спросил Алтай Ногай. — Что-то не так? Темп твоего сердцебиения повышен.
— Я в порядке, — сказал Локен. Образ убийства не отпускал, словно привкус крови. — Это место. Тяжело возвращаться.
Если апотекарий и расслышал ложь, то не подал виду. Локен двинулся дальше, слыша возле плеча тихое дыхание, которого не мог слышать.
Они прошли по коридору, добравшись до перекрестка, где раздавались отголоски падения капель, а с потолка свисали перепутанные кабели. Из смятой распределительной коробки с шипением летели синие искры. На стене было грубо нарисовано белой краской Око Хоруса. Подтеки создавали впечатление, будто оно плачет молочными слезами.
— Каин, куда?
— Как я и говорил, прямо и вверх по лестнице в конце.
Севериан уже двигался, крепко прижимая к себе болтер. Казалось, что выше пояса его тело сохраняет абсолютную неподвижность. Ствол оружия ни разу не шелохнулся, ни на миллиметр не отклонился от линии взгляда.
Бесшумное перемещение в силовой броне было трюком, который мало кому удавалось освоить, но Севериан и Караян подняли его до уровня искусства. Если уж на то пошло, Рама Караян двигался даже с меньшим видимым напряжением, чем Севериан, повторяя его маршрут по мере продвижения вперед.
По сравнению с ними Локен ощущал себя неуклюжим, эхо каждого его шага звучало, будто топающая поступь дредноута. Он видел, что остальные чувствуют то же самое.
Зубы Локена заныли от раздавшегося позади скрипа клинка, напоминающего скрежет пилы апотекария по кости. Проявив уважение к неудовольствию Брора Тюрфингра, Севериан предоставил воину Стаи отмечать их путь. Грядущий штурм предстояло осуществлять его генетическому предку, и эта симметричность доставляла ему удовольствие.
Железная лестница оказалась именно там, где и говорил Каин, и следопыты поднялись на одну из подфюзеляжных орудийных палуб. Наверху открылось помещение с высоким потолком и акустическими щитами, которые провисали на стенах скомканными кусками и заполняли воздух парящими пылинками. Еще одно Око Хоруса на стене. Локен протянул руку и потрогал его. Краска еще не высохла.
Линия подвода боеприпасов, защищенная от выброса из орудий перегретого сжатого пропеллента тяжелыми щитовыми заслонками, представляла собой углубленный проход шириной в десять метров под рядом орудий. В ходе боя по рельсам перемещался непрерывный поток плоских каталок, которые распределяли снаряды по батареям макропушек и оттаскивали стреляные гильзы в плавильни.
Орудия молчали, но в громадных лебедках гремели цепи, а воздух вибрировал от гула магазинных подъемников. Вернулся кислый запах, который Локен чувствовал раньше, на этот раз сильнее. Голоса, скребшиеся на пределе слуха, словно оставленные под дождем животные, стали отчетливее.
— Что это?  — произнес Завен.
— Ты это слышишь? — спросил Локен.
— Ну конечно, похоже на полунастроенный вокс в соседней комнате, — ответил Завен. — Повторяет одно и то же раз за разом.
— Что ты слышишь? — настойчиво спросил Рубио.
— Точно не знаю, — сказал Завен. — Бормотание. Маелша’еил Атеракхия,  что бы это ни означало.
— Нет, это вообще не слова, — произнес Варрен. — Это крики. Или, быть может, кто-то пытается прорубиться сквозь адамантий при помощи цепного топора.
— Это ты такое слышишь? — поинтересовался Тубал Каин. — Должно быть, все эти удары по голове повредили у тебя в мозгу центры слухового восприятия.
Рубио встал между Каином и Варреном. На его психическом капюшоне замерцало свечение, хотя он не имел к нему никакого отношения.
— Что ты слышишь? — требовательно спросил Рубио.
— Шум орудийной палубы, — ответил Каин. — Что я еще могу слышать?
Рубио кивнул.
— Радуйся, что ты полностью здравомыслящий человек, Тубал Каин.
— Что происходит, Рубио? — спросил Локен.
Псайкер повернулся, обращаясь ко всем.
— Что бы вам ни слышалось, это не по-настоящему. Под поверхностью бурлит психическая энергия низкого уровня. Это как фоновое излучение, но внутри сознания.
— Это опасно? — спросил Ногай. — Я фиксирую у каждого из вас повышенный уровень адреналина и боевых рефлексов.
— Потому что он только что сказал нам, что мы под действием малефикарума! — прошипел Брор Тюрфингр, оскалив клыки.
Мейсер Варрен отцепил свой топор, его палец завис над активационной кнопкой. Шум, издаваемый цепными зубьями, будет слышен на сотни метров во всех направлениях.
Рубио сжал кулаки, и в хрустальной матрице его капюшона заплясали призрачные огоньки. Шепот в шлеме Локена поплыл прочь, словно его уносило сильным ветром. Вскоре он пропал, остался лишь вибрирующий стук орудийной палубы. Локен выдохнул.
— Что ты делаешь? — спросил Тюрфингр у Рубио.
— Защищаю всех вас от психических излияний, которые пронизывают этот корабль, — произнес псайкер, и Локен услышал в его голосе напряжение. — Все, что вы услышите с этого момента, будет правдой.
Эта мысль не добавила Локену комфорта.

Глава 17
ЗВЕРИ МОЛЕХА. ОСОБАЯ ВАЖНОСТЬ
НЕТ СОВЕРШЕНСТВА БЕЗ НЕСОВЕРШЕНСТВА

Горизонт пылал уже несколько дней. Джунгли горели не в первый раз, однако за всю жизнь лорду Балморну Донару не доводилось видеть ничего, сравнимого по масштабу с этим пожаром. И что самое плохое, фронт огня обещал приблизиться к ним хорошо, если не раньше, чем через день.
— Это Гвардия Смерти? — спросил Робард, подведя своего рыцаря на стену к отцу. Ногу рыцаря Робарда починили, однако ее латали второразрядные подмастерья. Основное направление вражеской атаки располагалось на севере, и с Общинной черты сняли адептов Механикум и большинство сакристанцев. Их всех направили на гору Железный Кулак, чтобы обслуживать богомашины Легио Круциус.
— Это не может быть Гвардия Смерти, — отозвался Балморн. — Это никто  не может быть. Даже самым мощным огнеметам, химическим чистильщикам или радиационным бомбам потребуются месяцы или годы, чтобы проложить подходящую дорогу, не уничтожив собственную армию.
— Тогда что это?
Лорд Донар не стал торопиться с ответом. Его сенсориум отображал небо в виде плоской черной кляксы, но иногда — всего на долю секунды — она расходилась с гудением помех, будто невообразимо огромный рой мух.
— Не знаю, мальчик, — наконец сказал он, — но чертовски уверен, что это не огонь.
— Мой термальный ауспик утверждает противоположное, — произнес Робард. — Как и орудия стены.
— Да, но показатели подскакивают вверх, затем затухают почти до нуля, а потом цикл повторяется, — заметил лорд Донар. — Проклятье, я не эксперт, но даже мне известно, что огонь себя так не ведет. Я не знаю ничего, что бы себя так вело.
— Так что нам делать?
— То, что мы делаем всегда, сын, — произнес лорд Донар. — Держать Черту.
Спустя час на стену обрушились стаи зверей.

Первыми появились ажджархиды. Самые быстрые из великих зверей мчались впереди черной волны, охватывающей джунгли. Длинные шеи покрывала чешуя и перья, крокодильи клювы растягивались и щелкали в животной панике.
Когда они оказались в тысяче метров от Общинной черты, настенные орудия открыли огонь. Шум был ужасающим даже под прикрытием брони рыцаря. Лорд Донар отфильтровывал крики и наблюдал, как стаи атакуют сквозь стремительный ураган огня роторных пушек. Не обращая внимания на бойню, подскакивающие нелетающие птицы вопили, когда их срезали безжалостные снаряды.
На расстоянии шестисот метров начали стрелять рыцари дома Донаров. Заряды боевых пушек оставляли после себя пятиметровые воронки и разлетающиеся расчлененные тела. Стабберные орудия прорезали в орде кровавые борозды. Многие падали, и следующие за ними растаптывали их в кашу. Поле боя превратилось в болото из пропитанной кровью земли и не поддающегося опознанию мяса. Воздух заполнился красной дымкой и приобрел привкус металлической стружки.
Следующими стали стаи ксеносмилусов. Сотни чудовищных четвероногих с рыком отчаяния бросились на стену. Орудия размазывали их. Тысячи кровавых взрывов рвали плоть и кости. «Василиски» и «Медузы» Железной бригады Капикулу метали через стену снаряды, подняв стволы на максимальный угол возвышения.
Сейсмические ударные волны и сокрушающее давление от близких детонаций сотрясли стену, и кладку на фасаде рассекли острые трещины. Целые участки Общинной черты заметно просели.
Слово «резня» было недостаточным для описания бойни, однако вскоре беснующиеся стаи нашли просветы, где настенные орудия Общинной черты были неэффективны. Оказавшись слишком близко для артиллерийской атаки, потоки хищных зверей хлынули к стене.
— За мной! — закричал лорд Донар, зашагав закрыть просветы. Он покрутил плечами, и его рыцарь отреагировал. Орудия зарядились, лотки с боекомплектом встали на места. Твердые пули загнало в казенники. В поле зрения защелкали значки целеуказания. Слишком много, чтобы выбирать. Слишком много целей, чтобы промахнуться. Лорд Донар почувствовал дух рыцаря и возбуждение всех его предыдущих пилотов в мгновения близости смерти.
Другие аристократы наделяли своих рыцарей именами, однако для дома Донаров важен был человек внутри. Машина может обладать славным прошлым, но соедините ее с плохим воином, и никакая слава уже не будет иметь значения.
Лорд Донар насчитал, по меньшей мере, две сотни ажджархидов и вдвое больше ксеносмилусов. Зверей было больше, чем он видел за всю свою жизнь. Шипящие, ухающие и каркающие стаи и впрямь пытались проложить себе дорогу сквозь стену при помощи когтей и зубов. Что же настолько плохое находилось у них за спиной, что заставляло их уничтожать себя подобным образом?
От линии деревьев сочились черные миазмы, гряда рыскающего дыма. Все насекомые планеты явились понаблюдать за убийством.
Не было времени размышлять, требовалось сражаться.
Ажджархиды находились в ловушке у подножия стены, они верещали и бились до смерти у заваленного трупами основания. Стаи ксеносмилусов карабкались на стену, словно осаждающие, погружая твердые как железо когти в осыпающуюся и трескающуюся кладку и подтягивая свои громадные тела вверх по наклонной поверхности.
Лорд Донар наметил толкущуюся стаю у подножия стены и дал сдвоенный выстрел из установки боевого орудия. Поднялись два грибовидных взрыва. В воздухе разлетелись изуродованные тела, обожженные до неузнаваемости. Стабберная пушка прошлась из стороны в сторону, срывая ревущих зверей со стены. Трупы соскользнули вниз, присоединяясь к постоянно растущей груде мертвых животных у основания.
Турель справа от него разлетелась от преждевременного взрыва пары дефектных снарядов. Раскуроченный овал почерневшего металла, пылая, рухнул со стены. Все больше турелей смолкало по мере того, как истощались их резервы боеприпасов.
— Закрыть просветы! — скомандовал лорд Донар. — Робард! Разберись здесь.
Рыцарь его сына зашагал к осыпавшемуся участку стены, где еще стояло дымящееся основание турели. Уперевшись в стену одной ногой, Робард наклонился и всадил в орду свое термальное копье. Разогретый до температуры магмы воздух с визгом полыхнул среди ажджархидов, испарив, по меньшей мере, девять из них. Стаббер очистил стену.
Однако на каждую дюжину убитых ими зверей возникало вдвое больше. Распадающиеся джунгли покидал непрерывный поток монстров. Смерть от имперских пушек была для них предпочтительнее встречи с тем, что выгнало их из логовищ. Черные миазмы растворяли толстые стволы деревьев, превращая их в разложившийся перегной.
Ксеносмилусы взобрались на вал. Их массивные лапы были окровавлены, когти практически выдрало в ходе подъема. Лорд Донар обезглавил зверя одним выстрелом.
— Слишком близко для основной пушки! — закричал Робард.
— Идеально для работы «жнецом»! — ответил лорд Донар, ведя свою машину к самому плотному скоплению зверей, рвущихся на зубцы стены.
С ревом ожил его клинок-жнец, шестиметровая цепная пила с бритвенно-острыми зубьями. Первых зверей, перебравшихся через стену, рассекло надвое одним-единственным взмахом. Крутящиеся зубья клинка отшвырнули расчлененные тела на двадцать метров. Обратный удар снес со стены сломанные зубцы. Лорд Донар мог так сражаться целый день. Пусть идут все звери джунглей. Он прикончит всех.
Рыцари перемещались по вершине стены. Стабберы вели огонь, пока не опустели или пока стволы не раскалились слишком сильно для стрельбы. Клинки «жнецов» поражали все, что добиралось до стены. Избиение происходило механически. Смерть, которую машина несла животному, словно робот-забойщик на бойне.
Клинок-жнец Робарда заклинило костями и жженой плотью, так что он пользовался своим термальным копьем как дубиной. Собственный вес также служил ему оружием, и он давил противников когтистыми ногами. Он был один. И в окружении.
Однако прорывавшиеся мимо звери не поворачивали, чтобы атаковать его уязвимую спину. Они спускались к эспланаде, беспорядочно убегая, чтобы оказаться как можно дальше от стены. Отделения Девсирмов открыли по ним огонь, однако уложили лишь горстку тварей.
Лорд Донар развернул своего рыцаря как раз вовремя, чтобы увидеть, как почерневшая гниющая кромка джунглей распалась на части, и появились маллагры. Обезьяноподобные колоссы бежали к стене длинными скачками, волоча кулаки по земле. Их жучьи головы были пригнуты, словно тараны.
— Люфиас, Урбано, ворота! Сейчас же! — распорядился лорд Донар. — Робард, стена на тебе, не сдай ее, сын!
Два названных рыцаря оторвались от рубки на валу и последовали за своим господином.
Пара ксеносмилусов прыгнула на спину Урбано и помешала работе его «жнеца» на достаточное время, чтобы еще шестеро забрались на стену и потянули его вниз. Продолжавшего стрелять Урбано перетащили через вал. Лорд Донар и Люфиас зашагали сквозь схватку к воротам.
Немногочисленные оставшиеся «Малкадоры» Капикулу разместились в капонирах по обе стороны от ворот. Стрелковые группы Бельгарских Девсирмов заняли высокие брустверы и доты из мешков с песком.
По стенам бил огонь ручного оружия. Лазерные заряды, ракеты, тяжелые болтеры. Несущественно в сравнении с вооружением рыцарей.
Лорд Донар и Люфиас добрались до ворот как раз в тот момент, когда в них ударила первая маллагра. Металл вмялся, а затем вмялся еще и еще. Одна за другой, маллагры объединяли свой колоссальный вес, чтобы сбить ворота с креплений, хотя при этом наверняка ломали кости в плечах и шеях. Петли размером со стволы орудий «Сотрясатель земли» сорвались со своих мест, и ворота, наконец, уступили напору.
Сквозь проем вломился вал покрытых серой шерстью гигантов. Сплошные мышцы, клыки и ярость. Лорд Донар снес первым двум черепа снарядами стаббера. Люфиас испарил трех следующих термальным копьем. «Малкадоры» рвали плоть в клочья, превращая ворота в сплошное кровавое месиво.
Лорд Донар стрелял, пока его стаббер полностью не сжег резервные лотки с боекомплектом. Он увидел, что значок Тирэ погас. Смерть того прошла незамеченной, и после потери еще одного рыцаря все новые и новые звери взбирались на вал.
Бойницы оказались потеряны. Волна беснующихся чудовищ переливалась через стену.
Люфиас погиб, когда пара вставших на дыбы маллагр пробила панцирь и рассекла его надвое отточенными обрубками когтей. Лорд Донар ожидал, что гигантские существа развернутся к нему, однако те просто продолжили движение, тяжело удаляясь от стены.
Только тогда лорд Донар заметил то, что должен был увидеть еще в начале атаки. Звери не представляли собой опасности. Они не нападали на Общинную черту как военная сила, они нападали потому, что она стояла у них на пути. Ему давным-давно следовало открыть проклятые ворота.
— Всем силам, отход, — скомандовал лорд Донар. — Уходите у них с дороги. Дом Донаров, ко мне!
Его раздражало позволять тварям спокойно проходить, однако сражаться здесь означало умереть. Приближалось нечто худшее, нечто такое, для боя с чем им требовалась большая численность. Последние четыре рыцаря отступили в сторону, по мере возможности заняв укрытие, пока лавина порождений джунглей заполоняла собой стену и покидала поле боя.
Солдаты Капикулу и Девсирмов все еще гибли, раздавливаемые бегущим стадом, но лорд Донар ничем не мог им помочь. Он плотно прижимал своего рыцаря к внутренней стороне стены. Ему было стыдно, что Общинная черта оказалась прорванной, однако удержать ее не было шансов. Скорее всего, звери найдут прибежище в горных пещерах на краю Тазхарской степи. Тех, кто этого не сделает, если они направятся дальше на запад или север, уничтожат Кушитскиие восточники Абди Хеды.
Прошел еще час, прежде чем волна тварей из джунглей закончилась. Последние из зверей, безусловно, были жалкими представителями своего вида — искалеченными, дряхлыми и больными. Когда они проходили мимо, Девсирмы стреляли по ним, и это были убийства из милосердия.
Общинная черта лежала в руинах — ворота были завалены мертвыми животными, целые участки стены пробило артиллерийскими выстрелами, произведенными с близкой дистанции.
На стену можно было попасть лишь по одной рампе из лесов, и лорд Донар поднимался по ней осторожно, прислушиваясь к каждому скрипу древесины и стону перегруженного металла. Вершина стены представляла собой разрушенные развалины со сломанными пеньками в тех местах, где когда-то можно было укрыться за защитными зубцами. Весь арсенал турелей был уничтожен или же остался без боеприпасов.
Лорд Донар немедленно увидел, что все это не имеет значения.
Кушитские джунгли исчезли, их полностью стерли с лица земли.
Шестьсот миллионов гектар пышной растительности теперь представляли собой бескрайнее болото из омертвелой черной слизи. Лорду Донару было известно лишь одно оружие, способное полностью уничтожать жизнь с такой скоростью.
Черные миазмы на краю того, что когда-то было несравненно глубокими и плодородными джунглями, начали рассеиваться, словно ночь перед рассветом. Сенсориум забило гудящими помехами, и над океаном гнили по ту сторону стен поднялось нечто, похожее на триллион мух.
Лорд Донар ударил по запорному механизму кабины, позволив сегментированному капюшону рыцаря сложиться внутрь панциря. Первым на него обрушился смрад, парализующее зловоние тухлого мяса, навоза и зараженной почвы.
Миазмы продолжали подниматься, и лорд Донар увидел, как по разлагающимся остаткам джунглей пробивает себе дорогу армия вторжения. Громадные топливные танкеры с золотыми гербами прометеевых гильдий Офира тянулись к горизонту, где тяжеловесно вышагивали титаны.
Возглавляемое буквально разбитым «Носорогом», воинство боевых машин и гигантских артиллерийских орудий взметало из-под гусениц огромные комья черной грязи, надвигаясь на стену. Рядом с ними мрачно маршировали тысячи воинов легиона в доспехах, которые когда-то имели цвет светлой слоновой кости, однако теперь были покрыты нечистотами и разлагающейся материей.
Во главе армии находился закованный в броню гигант, облаченный в плащ, сплетенный из лохмотьев и железа. Его лицо выглядело как зловещий череп, рот закрывал бронзовый респиратор. Он держал клинок жнеца, имевший такие размеры, что представлялось вероятным, будто он вырубил джунгли без посторонней помощи.
Лорд Донар увидел, что во множество чудовищных кулеврин и крупнокалиберных орудий заряжают громадные бреширующие снаряды. Его сердце застыло, он развернул своего рыцаря и спустился со стены.
— Отец? — спросил Робард, когда лорд Донар оказался на земле.
— Рыцари дома Донаров, — произнес тот. — Идите со мной.
Лорд Балморн Донар прошел через ворота, его рыцари быстро последовали за ним по заваленному трупами проходу.
Рыцари стояли перед невероятной армией Гвардии Смерти. Рокочущие сверхтяжелые танки нацелили на них вооружение, способное убивать титанов: орудия «Вулкан», плазменные бластеры и ускорительные пушки. Переизбыток огневой мощи был нелепым. На ауспике лорда Донара возникли отметки цели, слишком много, чтобы их сосчитать.
На них и стену, на защиту которой они потратили всю жизнь, было направлено достаточно оружия, чтобы уничтожить дюжину рыцарских домов. Пушки лорда Донара были пусты и бесполезны. Пригодным для использования оставался только клинок-жнец, и он намеревался противопоставить его ублюдку-повелителю Гвардии Смерти.
— Осталось отдать только один приказ, — произнес Робард.
— В атаку! — вскричал лорд Донар.

Разметив нижнюю орудийную палубу, следопыты направились вглубь «Духа мщения». Они продолжали держаться линии подвода боеприпасов, прижимаясь к стенам, когда наверху проходили сторожевые сервиторы, и перемещались, стараясь попадать в унисон с далеким гулом, маскирующим звуки их движений.
После орудийной палубы, последовав указаниям Каина, они вышли на тускло освещенные магистрали. Они проложили путь к тем узлам конструкции, где попадание торпеды или макропушки нанесло бы наибольшие повреждения, и участкам, где можно было осуществить абордаж с захватом обширных плацдармов. Брор Тюрфингр отмечал такие места футарком, а Арес Войтек устанавливал скрытые локационные маячки с шифрованными имперскими активаторами, чтобы направлять штурмовые боты и торпеды.
Формально командиром операции был Локен, однако он шел в оцепенении, до сих пор пораженный неуместностью пребывания на борту «Духа мщения». Нижние палубы были ему незнакомы, но при этом странным образом казались гостеприимными. Часто он слышал за плечом шепот, который направлял его без необходимости ответного подтверждения от сканирующего устройства Каина.
Ему на глаза попадались все новые изображения Ока Хоруса, и каждый раз Локен видел, что краска еще липкая, будто кто-то, находившийся прямо перед Северианом, намечал их дальнейший маршрут. Казалось, каждое Око следит за ним, как портреты в галерее; будто сам корабль безмолвно наблюдает за чужеродными организмами, перемещающимися внутри его тела.
«Я тебя вижу. Я тебя знаю». 
Он гадал, видит ли их еще кто-нибудь.
Круз странно на него поглядывал, будто ощущал, что с ним что-то не так. Локен услышал тихий вздох — настоящий вздох, а не шипение выдоха через решетку шлема. Дыхание старого друга. Рубио закрывал их от пронизывающих корабль психических эманаций. Что же тогда его издавало?
Слуховые галлюцинации, вызванные полученной на Исстване травмой? Или ему помогал мертвый друг? Скрытый психоз? Или попытка выдать желаемое за действительное?
«Гарви…» 
Локен увидел на следующем перекрестке медленно движущуюся фигуру.
Механикум в черном одеянии, покрытый аугметикой. Из позвоночника техножреца тянулись кабели, вокруг просвечивающего черепа кружилось множество сервочерепов с синими глазами. За ним следовала свита из сгорбленных карликов-сервиторов, которые трещали, издавая бинарные импульсы и фырканье. Черепа повернулись к ним. Глаза полыхнули вишнево-красным.
Рама Караян упал, прижимая болтер к плечу. Прицел был подключен к визору. Оружие закашлялось, выпустив очередь из трех зарядов гораздо тише, чем мог звучать какой бы то ни было болтер. Одинокий техножрец беззвучно рухнул, осев, будто здание при управляемом подрыве.
Та же самая очередь убила двоих из сопровождавшей его свиты.
Прежде чем остальные сервиторы смогли среагировать, рядом с ними оказался Севериан.
Его боевой клинок ударил. Один, два, три раза.
Сервочерепа повисли над трупами, крепко удерживаемые паутиной кабелей и медных проводов. Свет в их глазах мигал. Севериан перерезал что-то под капюшоном техножреца. Брызнула маслянистая жидкость, и парящие черепа упали на пол.
Он поманил остальных следопытов вперед.
— Освободите перекресток, — распорядился он.
Они утащили тела с видимого пространства и сложили их в темной нише дальше по коридору. Серворуки Войтека сняли с потолка одну из панелей и незакрепленные обломки, чтобы прикрыть их.
— Надзиратель за артиллерией, — произнес Варрен, откидывая капюшон.
Локен не понимал, как тот об этом узнал. Череп трупа превратился немногим более чем в чашу с месивом из разорванной мозговой ткани и фрагментов механизма. С болтающейся нижней челюсти свисала золотистая решетка вокса. Когда Варрен снял ее, наружу выпали железные зубы.
— Никогда не видел ничего подобного, — сказал Севериан.
— У нас на «Завоевателе» были похожие, — произнес Варрен, постукивая по грубому, утыканному электродами имплантату, все еще прикрепленному к куску черепа. От него к остаткам мозга тянулись многочисленные оголенные кабели.
— Встроенные мотивирующие иглы. Палубные орудия перезаряжаются не настолько быстро, как должны? Болевые центры мозга получают разряд. Батарея промахивается мимо цели? Двойной разряд. Промажешь еще раз, и плоть мозга выжжет в пар. Поддерживает высокий уровень мотивации у орудийных бригад боевого корабля.
— Лунные Волки никогда не нуждались в подобных вещах, — с отвращением произнес Круз.
— Это больше не корабль Лунных Волков.
— Эти сервочерепа послали сигнал тревоги? — поинтересовался Рубио.
— Зависит от того, нарушил ли выстрел Караяна ноосферную связь прежде, чем они успели загрузить вовне предостережение, — сказал Войтек.
— Есть способ узнать точно? — спросил Локен, подняв глаза навстречу безмолвному взгляду очередного нарисованного Ока Хоруса.
Войтек постучал по изуродованному черепу техножреца.
— Уже нет.
— Его отсутствие скоро заметят, — сказал Тубал Каин. — Вне зависимости от того, поднял техножрец или его черепа тревогу или нет.
Круз покачал головой.
— Мы уйдем задолго до того, как это заметят.
— Тогда давайте не будем тратить время, — произнес Локен.

Чем дальше следопыты проникали внутрь «Духа мщения», тем отчетливее Локен ощущал присутствие в команде невидимого участника. Он часто останавливался под предлогом проверки углов и маршрута, чтобы попытаться разглядеть их призрачного помощника, присутствие которого не излучало угрозы, хотя и указывало на более серьезную проблему в глубине его души.
Темная служебная лестница вывела их на металлические мостки и в сводчатые помещения, увешанные далекими колышущимися предметами, которые могли бы быть знаменами, однако, вероятно, таковыми не являлись. На некоторых было вышито Око, и Локен старался на них не смотреть.
Они по возможности избегали контактов, убивая лишь при необходимости. Большую часть работы делали боевой нож Севериана и болтер с глушителем Караяна, однако выполненный из рубящего когтя клинок Каллиона Завена также увлажнился, а серворуки Войтека навсегда заткнули глотки многих замешкавшихся членов палубной команды. Все убитые были чернорабочими, людьми или киборгами. Глубокие области корабля редко посещались воинами легиона, и следопыты в полном объеме пользовались этим небольшим преимуществом.
Время тянулось медленно, суточный цикл, который создавал на борту звездолета иллюзию дня и ночи, больше не поддерживался. В глубинах «Духа мщения» часы превращались в дни. Они отмеряли время по пению незримых хоров, не имевшему никакого источника, и механическим шумам труб и туннелей. Локену казалось, будто далекие части корабля перешептываются, передавая сообщения и обмениваясь страшными секретами.
Нижние палубы освещались только разрозненными световыми лентами, огнями топок и изолированными помещениями, где их изможденные обитатели собирались на островках яркого света. Постоянно звонили колокола, ревели клаксоны, а хрипящие адепты Механикум в изодранных черных одеяниях задавали темп работы своих жалких подопечных при помощи хлыстов и трескучих стрекал.
— Пора проникнуть на верхние палубы, — произнес Брор Тюрфингр, когда Тубал Каин остановил их, чтобы загрузить в свой планировщик новые результаты замеров. — Мы достаточно бродили ниже ватерлинии.
— Чем выше мы поднимемся, тем больше рискуем оказаться обнаруженными, — заметил Круз.
— И встретить силы легиона, — добавил Караян.
— Давайте их сюда, — сказал Варрен. — Самое время моему топору пораскалывать черепа предателей.
— Этот твой топор будет слышен до самого стратегиума, — произнес Алтай Ногай. — Как только Сыны Хоруса узнают о нашем присутствии, миссии конец.
— Мы здесь не для того, чтобы сражаться, — напомнил Варрену Локен. — Мы здесь, чтобы разметить путь для штурма Шестого легиона.
— Тогда пора отметить критично важные для миссии объекты, — настаивал Брор. — Основные батареи орудий. Арсеналы легиона, реакторные отсеки, командные и управляющие узлы. И как только мы их отметим, то двинемся дальше. Волчий Король не чурается слегка хитрить и сбивать с толку, однако он явится к магистру войны не из теней. Он придет к нему, высоко подняв голову и оскалив клыки.
После встречи с Леманом Руссом за доской для хнефатафла Локен был склонен согласиться, однако идея направиться в более знакомые участки корабля представляла собой неприятную перспективу.
— Ты прав, Брор, — сказал он. — Пора показать, почему нас выбрали для этого задания. Нам нужно отметить горло этого корабля, подготовить его, чтобы Волчий Король смог его вырвать. Мы отправляемся выше по «Духу мщения».

На сенсориуме «Бича погибели» попытался прорезаться очередной прерывающий сигнал вокса, но эхо прошлых пилотов растворило его прежде, чем он смог достичь Рэвена. Им, как и ему, не было дела до того, чтобы слушать требования Тианы Курион вернуться на линию фронта.
Гранд-армия Молеха собиралась на холмах к северу от Луперкалии и тянулась на восток от изрезанного основания плоскогорья Унсар до горы Железный Кулак. Имея тысячи боевых бронемашин, сотни тысяч (если не больше) солдат, множество батарей артиллерии и два Легио титанов, мобилизующихся к бою, лорд-генерал явно могла справиться без одного рыцаря.
К настоящему моменту он уже несколько дней обыскивал горные леса, пробираясь по шероховатым утесам и болотистым долинам в поисках Белой Наги. Первоначальное возбуждение от пребывания на пороге чего-то чудесного угасло почти сразу же, как он покинул лагерь. Божественное воплощение Змеиного культа странным образом никак не появлялось перед ним, и его терпение истощалось.
Он выбрал направление случайным образом, направив своего рыцаря прочь от лагеря целеустремленной поступью. Причиненный магистром войны ущерб еще сохранялся: пробирающая до костей боль, которой никогда не суждено было пропасть. Вечное напоминание, способное поспорить с потерей сыновей. Подключение к «Бичу погибели» через позвоночные имплантаты придавало чувству утраты отдаленность, отстраненность, как будто это случилось с кем-то другим.
Да, трагично, но совершенно переносимо.
Сразу после отключения отстраненность бы пропала, и он забавлялся дикой идеей о том, чтобы никогда не покидать «Бич погибели». Нелепо, разумеется. Продолжительное соединение с машинным духом рыцаря заполняло мозг пилота чужеродными воспоминаниями, бессвязным информационным мусором и фантомными ощущениями.
Остаться внутри рыцаря слишком надолго означало встречу с безумием.
При всем своем сумасшествии идея пустила корни, и от нее было не избавиться.
У Рэвена пересохло во рту, желудок урчал. Он ничего не ел с момента ухода из лагеря, и в животе кисло вино. Системы рециркуляции, фильтрующие отходы, позволяли ему обходиться без пищи и воды, но он уже чувствовал, как в теле скапливается отрава — и физическая, и духовная.
Если Белая Нага не появится в скором времени, он не выживет и не вернется с каким бы то ни было божественным даром. Мысль о смерти в одиночестве в глубине леса на мгновение развеселила его. Какой бы это стал смехотворный конец для рыцаря Молеха. Он превратится в статую из железа и иссохшей плоти, которая будет одиноко стоять, позабытая на тысячи лет. Рэвен представил, как выродившиеся дикари из будущей эпохи обнаруживают его и собираются поклоняться его трупу, словно «Бич погибели» — древний языческий алтарь.
Он моргнул, когда сенсориум замерцал и растянулся, словно разлитый сироп. Демонстрируемые им изображения не подвергались внешней обработке машинами, это скорее были ментальные проекции, управляемые стимуляции синапсов, провоцирующие визуальное отображение показателей ауспика.
А затем Рэвен увидел, что это не сбой сенсориума.
Это искажалась сама местность.
Обычно дисплей был монохромным, полностью очищенным для ясности в бою, но сейчас он взорвался чувствами. Деревья наливались новой жизнью и невероятно разрастались. Там, где он ступал, распускались цветы, их аромат опьянял и был сладок практически до невыносимости. Его атаковали не имеющие названия цвета и доселе неслыханные звуки. Рэвен видел сосуды каждой травинки, немигающие глаза на каждом листе, историю мира в каждом камне.
Все цвета, все поверхности стали невыносимо отчетливыми, мучительно реальными и раздулись от потенциала жизненной силы. Это было слишком, перегрузка восприятия грозила выжечь чувствительные связи в его разуме. Рэвен задыхался, желудок пронзала тошнота. Не будь он уже пуст, его бы вывернуло наизнанку.
«Бич погибели» пошатывался в ответ, железный колосс переваливался, словно пьяный. Громада рыцаря ломала корчащиеся ветви на части и сдвигала с места колышущиеся рябью валуны. Энергетический кнут наносил удары, валя вековые деревья, которые кричали во время падения. Со скользкой от дождя почвой не было никакого сцепления, как будто та хотела, чтобы он упал, и Рэвен силился удержать рыцаря в вертикальном положении.
Упасть так далеко от помощи означало смерть, и эта мысль его больше не забавляла. Он боролся с управлением, а подавляющее буйство гиперреалистичности мира вскрывало его и обдирало до костей.
— Слишком! — закричал он. — Это слишком!
— Нет такого понятия, как «слишком»!  
Мощь голоса сорвала мигающие листья с деревьев в радиусе ста метров, и разум Рэвена вспыхнул, будто от аневризмы. Сделанный из бронестекла фонарь кабины рыцаря треснул, и он вскрикнул, когда правый глаз залило кровью.
Наконец, он выровнял спотыкающегося рыцаря.
И узрел божественное.
— Белая Нага, — задохнулся он.
— Одно из многих моих имен. Я — Просветитель, начало и конец, онтологический идеал совершенства.  
Не сознавая этого, «Бич погибели» опустился на колени перед божественным существом. Белая Нага переливалась сиянием, на Молех в телесном обличье явилось солнце, чей жар был столь свиреп, что в мгновение ока сжег бы его без следа.
— Здесь, — всхлипнул Рэвен. — О Трон, ты здесь.
Ее сопровождали бесформенные облака ароматного мускуса, а также звук зеркал, которые разбивались от неспособности отразить подобную красоту. Воплощение было чудесно и непостоянно, извивающийся гобелен с образом крылатого змея.
— Твоя кровавая жертва привела меня на Молех, Ровен Девайн.  
Ее многочисленные руки протянулись к нему, маня к себе. Рэвен ничего так не желал, как поднять своего рыцаря на ноги и раствориться в ее объятии. Сдаться прекрасному вовсе не означало капитуляцию.
Его удерживал последний обрывок человеческого инстинкта, который вопил, что, покорившись Белой Наге, он навеки окажется связанным служением ей.
«И разве это будет так плохо?..» 
Все ее воплощения сгорали и перерождались, словно она постоянно стремилась достичь вершины безупречности. Звезда белоснежных волос, словно ореол, окружала глаза оттенка потворства своим желаниям.
Рэвен хотел заговорить, однако что такого он мог сказать божеству, что не оказалось бы банальностью?
— Говори и делай что пожелаешь, Рэвен Девайн. Вот и весь закон. Ты волен отбросить оковы тех, кто сковывал твою волю и сдерживал желания. Все должны быть свободны позволить себе любые излишества! Выжимай досуха каждый миг ощущений — и приблизишься к совершенству.  
Рэвен силился поспевать за ее словами, каждое из которых било в голову изнутри, словно молот.
— Некогда человечество было свободным, Ровен, оно было знатным и жило с честью. Эта свобода сама по себе ведет к достойным свершениям, но Империум вверг ваш род в оковы. Вас ограничивают, и ваша благородная суть борется за то, чтобы прекратить это рабство, ибо люди всегда будут желать того, в чем им отказано.  
Смысл послания был настолько прост, чист и ясен, что Рэвена поразило то, что он сам не постиг этого раньше. У него в животе извернулась колючая злость, которую он ощущал перед Ритуалом Становления — мощный клубок болезненного отвращения, затуманивший его глаза слезами.
На его глаза будто опустились фильтрующие линзы, и сквозь слезы Рэвен увидел то, что находилось под телесным прикрытием Белой Наги.
Раздутое и змееподобное, это было не божественное создание, а ужасное чудовище, вышедшее прямиком из древних бестиариев. Омерзительная змея с радужной чешуей и драконьими крыльями, цепкими руками и гротескным лицом, которое одновременно было прекрасным и отталкивающим.
— Что ты такое? — завопил Рэвен.
Оно уловило его ужас, и его чары глубже запустили свои когти ему в сознание. Образ божественного воплощения боролся со звероподобной тварью, которой, как он знал, оно являлось.
— Я твой бог, твой избавитель. Я поведу тебя к славе!  
— Нет, — произнес Рэвен, чувствуя, как могучая воля Белой Наги обвивается вокруг его собственной, словно удав. Он вцепился в шипы ненависти в своем сердце, и Белая Нага закричала, когда они впились в ее сущность.
— Ты предлагаешь не свободу, — сказал Рэвен, проталкивая каждое слово сквозь наркотический мускус, окружавший существо. — Ты предлагаешь рабство. Это ложь, проклятая грязная ложь!
Мускус заволновался от дурманящей силы, и Рэвен ощутил, как ярость чудовища нарастает, будто физическая мощь. Оно принуждало его подчиниться. Чем бы на самом деле ни была Белая Нага, она приподнялась на своем свернувшемся змеином теле, чтобы взглянуть на него сквозь фонарь кабины «Бича погибели».
— Что может быть более глупым, чем отрицать совершенство всеобъемлющего существа? Не может быть никакого принципа, никакого лидера, никакой веры, которые были бы столь гармоничны, безупречны и закончены во всех отношениях, как я. Что за безумие заставляет тебя отвергать меня?  
Рэвен чувствовал, как стены реальности рушатся, и силился удержаться за средоточие собственного самоощущения. На образ чудовища медленно накладывалась красота бога. Отчаянные инстинкты самосохранения выбросили на поверхность отрывок из нудных занятий по эстетике, которые ему приходилось терпеть в юности.
— В мире нет такой вещи, как совершенство! — закричал он, копаясь в памяти в поисках уроков наставников молодости. — Будь что-то безупречным, оно бы никогда не смогло совершенствоваться, а потому не обладало бы подлинным совершенством, которое определяется прогрессом. Совершенство зависит  от незавершенности!
Власть Белой Наги над ним пропала. Всего на секунду, на долю  секунды. Этого ему хватило, чтобы взглянуть ей в глаза и увидеть там зияющую бездну безумия и эго, ни во что не ставящего всех прочих живых существ и озабоченного лишь тем, чтобы поставить их на колени, заставить пасть ниц.
Рэвен стиснул кулак, и «Бич погибели» скрутил свой энергетический кнут.
Издав вопль ярости, ужаса и боли, он нанес удар.
Кнут затрещал, его фотонная кромка хлестнула по могучим мускулистым плечам Белой Наги. Из раны брызнуло млечное свечение, словно существо было создано из сверхплотной жидкости, находящейся под сильным давлением.
Крыло смялось, порвавшись, будто ткань, верхняя рука отлетела прочь, как сломанная ветка дерева. Кнут разорвал торс существа, и оно закричало от боли, как бог, против которого обратился самый пылкий из верующих.
Белая Нага — или какая-то проклятая тварь, которой она была на самом деле — отшатнулась от «Бича погибели». Некогда прекрасное лицо исказилось от шока, став уродливым. Хуже чем уродливым — оно достигло предела омерзительности. Отталкивающий образ подпитывал нарастающее внутри Рэвена чувство несправедливости.
Рэвен встряхнул другой рукой и ощутил жар обнаружившего цель термального копья. Он редко пользовался копьем — смертоносная сила этого оружия была надежной и мгновенной. Однако именно это ему сейчас и требовалось. Разозленная Белая Нага вздыбилась. Из ее изуродованного тела сочилось свечение целой галактики звезд, скрытой внутри груди.
Одно крыло свисало с мускулистой спины, правый бок представлял собой искореженное, оплавленное месиво разрезанной молниями плоти, руки безвольно обвисли.
Рэвен прожег ей грудь термальным копьем.
И бросился бежать.

Глава 18
СКАЗКИ. ПЫТКИ. ЗАПОЗДАЛАЯ СМЕРТЬ

Каждый ухаб на дороге остро отдавался из-за подвески «Галена», пронзая бок и грудь Аливии приступами ужасной боли. Всякий раз, когда она поворачивалась на каталке, свежепересаженные лоскуты кожи болезненно натягивались.
И все же она знала, что ей повезло остаться в живых. Или, по крайней мере, повезло, что не вышло хуже. — Тебе нужны еще болеутоляющие бальзамы? — спросила Ноама Кальвер, хирург-капитан, увидев ее поджатые губы.
— Нет, — сказала Аливия. — Я и так слишком много проспала.
— Конечно, но просто дай знать, если понадобятся, — произнесла та, упустив смысл слов Аливии. — Нет нужды страдать, когда прямо тут есть лекарство.
— Поверь мне, если станет слишком плохо, ты узнаешь об этом первой.
— Обещаешь?
— Клянусь жизнью, — отозвалась Аливия, проведя рукой поверх сердца.
Ноама улыбнулась с материнской заботой. Она сжала руку Аливии, словно та была ее собственной дочерью, и именно такую эмоцию Аливия и заложила в ее сознание. У Ноамы Кальвер был сын, который служил в полку Армии за пределами планеты, и она тревожилась за его благополучие лишь слегка сильнее, чем о раненых людях, находившихся у нее на попечении.
Аливии не нравилось так использовать людей, особенно хороших людей, которые могли бы помочь ей, если бы она просто попросила. Но для нее — для них — было слишком важно попасть в Луперкалию, чтобы допускать вероятность того, что Кальвер могла не помочь.
С Кьеллом вышло и того проще. Славный человек, он пошел в медики в силу желания держаться вне передовых — слабо понимая, что зачастую медики оказывались в самой гуще боя без оружия. Гранд-армия Молеха готовилась сойтись с армией магистра войны в открытом сражении, так что было легче легкого подтолкнуть его мысли к движению на юг, к Луперкалии.
Ноама двинулась дальше по «Галену», проверяя прочих раненых на борту. Все они должны были вернуться в свои подразделения, однако промолчали, когда Ноама велела своему водителю, впечатлительному мальчику по имени Ансон, мечтавщему вернуться в Луперкалию и повидать девушку по имени Фийя, выбираться с передовой.
Слишком легко.
Джеф лежал, растянувшись на каталке — дальше, внутри «Галена», и храпел, будто двигатель на пониженной передаче. Она улыбнулась от того, как разгладилось его лицо, и возненавидела саму себя за то, что заставила его столь сильно о ней заботиться. Она достаточно пробыла в одиночестве, а девушка в силах пробыть сама по себе лишь конечное количество лет, пока компания, любая компания, не станет для нее бесконечно предпочтительнее. Она знала, что ей следовало оставить его в Ларсе в ту же минуту, когда рухнул звездолет, но без нее он бы не прожил и часа.
«Если честно, пожалела бы ты его раньше?» 
Достаточно легкий вопрос, но ответ на него не так прост.
Потому что существовали обстоятельства, осложнявшие его. Два «обстоятельства», если быть точным.
Миска и Вивьен сидели и играли в настольную игру под названием «Махбуса» эбеновыми и костяными фишками. Она научила их этому несколько месяцев назад. Старая игра, с которой она познакомилась в счетных домах Гегемона, хотя и подозревала, что та даже старше, чем тесный город писцов.
Поначалу девочки относились к Аливии с подозрением и были правы. В их мире она была незваной гостьей. Соперницей в борьбе за любовь их отца. Однако она завоевала их своими играми, добротой и фантастическими историями о самых могучих героях Старой Земли и ее магическими древними легендами.
Никто не умел так рассказывать сказки, как Аливия, и девочки увлеклись с самого начала. Ей даже не пришлось манипулировать их душами. И даже не вполне сознавая это, Аливия оказалась в роли матери. Она не ожидала, что получит удовольствие от подобного, но так оно и вышло. Они были славными девочками — шаловливыми, но обаятельными и большеглазыми, что позволяло им всегда избегать наказания.
Аливия знала, что вернулась в жилой блок не из-за Джефа, а за Миской и Вивьен. Она никогда даже не задумывалась о том, чтобы стать матерью, и не была уверена, возможно ли это в принципе для ей подобных. Ей говорили, что у нее есть более важные заботы, нежели жизни отдельных людей, но когда на Ларсу обрушились первые удары, Аливия осознала, как глупо было слепо согласиться с этим.
Привязанности ставили под угрозу каждую часть ее миссии. Она нарушила все правила, которые установила для себя, когда впервые прибыла на Молех, однако не жалела о решении стать частью их семьи. Если бы ее сейчас увидел Джон, он рассмеялся бы ей в лицо и назвал лицемеркой и лгуньей. Он был бы полностью прав, но она все равно пнула бы его и обозвала трусом.
Вивьен оглянулась на нее и улыбнулась.
«Да, оно определенно того стоит». 
Девочка встала со своего сиденья и подошла к Аливии с надеждой во взгляде.
— Кто выигрывает? — поинтересовалась Аливия.
— Миска, но она старше, так что все о’кей.
Аливия улыбнулась. О’кей. Одно из словечек Олла.
Еще одно из того, чему она их научила. Они пользовались им в школе, и другие дети странно на них глядели, услышав его необычное звучание.
— Если хочешь, могу тебя научить нескольким ходам, — сказала Аливия. — Меня обучали лучшие. Это могло бы дать тебе преимущество.
— Нет, все о’кей, — ответила Вивьен со всей серьезностью двенадцатилетней. — Я много чего делаю лучше, чем она, поэтому хорошо, что у нее есть это.
Аливия скрыла улыбку, увидев, как Миска скорчила рожу у Вивьен за спиной и сделала жест, который бы ее отец не одобрил.
— Ты в порядке? — спросила Аливия, когда Вивьен забралась на каталку. — После того, как мы покинули Ларсу, было довольно трудно, а?
Вивьен кивнула.
— Я в порядке. Мне не понравилось, когда по нам стреляли из танков, но я знала, что ты нас вытащишь целыми.
— Знала?
— Да.
Аливия улыбнулась. Детская убежденность. Бывает ли что-нибудь тверже?
— Почитаешь мне сказку? — спросила Вивьен, постукивая по ящичку для оружия, положенному рядом с Аливией. Даже раненая, та не позволила забрать его у нее.
— Ну конечно, — сказала Аливия, прижав большой палец к запорной пластинке и сдвинув ее так, чтобы девочка не увидела. Она открыла ящичек и, миновав ферлахскую «Серпенту», нащупала потрепанный сборник сказок, который взяла в библиотеке Собора святого Кнуда в Оденсе. Кое-кто мог бы сказать «украла», но Аливия предпочитала думать, что спасла его. Истории существуют, чтобы их рассказывали, а не для того чтобы торчать в старом музее.
Чем дольше она владела книгой, тем больше ей поражалась.
У нее были загнувшиеся уголки, страницы пожелтели и выглядели так, будто им были сотни лет. Содержавшиеся внутри истории были гораздо древнее, но Аливия позаботилась о том, чтобы книга никогда не развалилась, не выцвела и не утратила старого, затхлого запаха библиотеки.
Аливия раскрыла книгу. Она выучила все сказки наизусть, и ей не было нужды читать с листа. Перевод оставлял желать лучшего, и читаемое нередко не совпадало со смыслом написанных слов. Порой казалось, будто при каждом чтении слова меняются. Не сильно, но ровно настолько, чтобы она это замечала, словно сюжеты историй периодически растягивались в новых направлениях.
Однако картинки — ксилография, как она полагала — были прелестны, и девочки любили задавать вопросы об изображенных на них странных людях, пока она читала вслух.
Вивьен придвинулась поближе, и Аливия застонала, когда покров синтетической кожи снова туго натянулся.
— Прости.
— Все о’кей, — отозвалась Аливия. — Бывало и хуже.
«Гораздо хуже. Как когда умер ангел-страж, и Ноама решила, что потеряла меня, когда мое сердце остановилось…» 
Она провела пальцем по оглавлению сказок.
— Какую ты хочешь послушать?
— Вот эту, — указала Вивьен.
— Хороший выбор, — произнесла Аливия. — Особенно теперь.
— О чем ты?
— Ни о чем, не бери в голову. Так ты хочешь, чтобы я ее читала, или у тебя есть еще вопросы?
Вивьен покачала головой, и Аливия начала.
— Однажды жил-был очень злой демон. Он сделал зеркало, которое заставляло все хорошее или прекрасное, что отражалось в нем, казаться мерзким и ужасным, а все никчемное и плохое — выглядеть в десять раз хуже. Люди, увидевшие свои отражения, с криком убегали от собственных искаженных лиц, а демон утверждал, что это чрезвычайно забавно. А когда в голову кого-то, кто смотрелся в зеркало, приходила благочестивая мысль, стекло извращало ее, и демон заявил, что теперь люди впервые могут увидеть, как в действительности выглядят мир и человечество. Демон всюду носил свое изобретение, пока, в конце концов, не осталось ни одного человека ни в одной стране, не взглянувшего в это темное зеркало.
— И что он тогда сделал? — спросила Вивьен, хотя уже слышала эту историю дюжину раз, если не больше.
— Демону захотелось взлететь на небо и обманом заставить ангелов посмотреть в злое зеркало.
— Что такое ангел?
Аливия замешкалась.
— Это как демон, только наоборот. Не плохое, а хорошее. Вивьен кивнула, демонстрируя, что Аливии следует продолжать.
— Однако чем выше взлетал демон, тем более скользким становилось зеркало. В конце концов, он еле мог его удерживать, и зеркало выскользнуло из рук. Оно упало на землю и разбилось на миллионы осколков.
Аливия понизила голос, чуть-чуть привалишись к Вивьен и придавая своим словам сухую, холодную интонацию.
— Но теперь зеркало принесло больше несчастья, чем когда-либо прежде, ведь некоторые фрагменты были не крупнее песчинки, и они разлетелись по всему миру. Когда один из этих крошечных осколков попадал человеку в глаз, то незаметно застревал там. С этого момента люди видели лишь худшее в том, на что глядели, поскольку даже самый маленький кусочек сохранял ту же силу, что и все зеркало. Некоторым осколок зеркала попал даже в сердце, и это ужасно, ведь такие сердца становились холодными, будто лед. Думая об этом, злой демон хохотал до упаду, так его веселило зрелище сотворенной им беды.
Теперь подошла и Миска, привлеченная размеренным ритмом голоса Аливии и мастерством древнего сказочника. Обе девочки устроились рядом с ней, и Аливия продолжила рассказывать сказку про маленького мальчика по имени Кай, глаза и сердце которого пронзили осколки зеркала демона. Который с того момента стал жестоким и бессердечным, пошел против своих друзей и начал делать худшее, что только мог вообразить, дабы причинить им боль. Попавшись в ловушку, Кай оказался обреченным на вечное заточение на ледяном троне, медленно вытягивавшем из него жизнь.
Больше всего девочкам нравились части про приключения подруги Кая, девочки по имени Герда, которая, как оказалось, была ровесницей Миски и Вивьен. Одолевая разбойников и хитрости ведьминых ловушек, она, наконец, отыскала дорогу в логово Снежной королевы, где был заточен Кай.
— И Герда освободила Кая силой своей любви и невинности, — произнесла Аливия. — Ее слезы растопили лед в сердце Кая, и когда тот увидел все те ужасные вещи, что успел совершить, он расплакался. Слезы вымыли из его глаз осколки кривого зеркала демона.
— Ты забыла кусок про слово, которое Кай должен был сложить.
— Ах да, мне никак нельзя было о нем забыть, — отозвалась Аливия. — Ледяная королева поклялась, что позволит Каю уйти, если тот сможет решить дьявольски сложную головоломку и сложить особое слово.
— А что это было за слово? — спросила Вивьен.
— Очень важное слово, — с насмешливой серьезностью ответила Аливия. — Слово, отголоски которого и по сей день гуляют в мире. От самой Старой Земли до Молеха и обратно.
— Да, но что  это?
Аливия перелистнула страницы книги и уже было собралась произнести слово, которое читала сотни раз — в изначальном языке оно выглядело как «эвигхеден»,  — однако сейчас на странице было не оно…
— Лив? — спросила Миска.
— Нет, этого не может быть, — проговорила Аливия, размышляя о случившемся.
— Что это? — спросила Вивьен. — Что за слово?
— «Мордер»,[Убийца (дат.).]  — произнесла Аливия. — Убийца.

В главном военном шатре Сынов Хоруса было жарко и сыро, будто в пустыне после дождя. Землю устилали толстые ковры из звериных шкур, вдоль колышущихся матерчатых стен тянулись стойки с оружием, в центральном очаге медленно горело низкое пламя. Как и в покоях вождя равнинных варваров или же на одной из редких аудиенций Хана, тут отсутствовали удобства, которых можно было бы ожидать от примарха.
Хорус стоял с западной стороны костра, читая книгу, обернутую человеческой кожей. Лоргар утверждал, что переплет и страницы сделаны из трупов с Исствана III, и у Хоруса в кои-то веки не было причин ставить его слова под сомнение.
Символизм — вот какое слово употребил его брат в ответ на вопрос, зачем столь омерзительная обложка книге, и без того источающей ужас. Хорус понимал подобное и разместил прочих деливших тесное пространство военного шатра соответствующим образом.
Напротив него, на восточной стороне, олицетворяющей дух и дыхание жизни, навытяжку стоял Грааль Ноктюа. Он был высок и горделив, невзирая на полученные на Молехе ранения. Аугметическая рука уже практически полностью срослась с его нервной системой, однако там, где когда-то билось сердце, до сих пор оставалась пустота.
На севере, стороне земли, стоял Гер Геррадон, фарфорово-белые кукольные глаза которого совершенно не отражали света пламени. Его аспектом были рождение, жизнь, смерть и перерождение. Напротив предводителя луперков, на южной позиции огня, парила фигура Красного Ангела. Они глядели друг на друга с напряжением, от которого как будто потрескивал воздух — нематериальные чудовища, связанные со смертной плотью.
Один — добровольный носитель, другой — добровольная жертва.
Книга позволила Хорусу много узнать о том, как Красный Ангел появился на пропитанном кровью Сигнусе Прим. Равно как и позволила передать Малогарсту ритуалы призыва.
Слова, которые произносил Хорус, были не словами как таковыми, а гармониями, резонирующими на ином уровне бытия, словно музыкальные ноты или ключ в замке. От их использования смердело черной магией — слыша этот термин, Лоргар презрительно улыбался, однако упоминание о магии здесь было более уместно, чем полагал его колхидский брат.
С каждым стихом охватывающие Красного Ангела цепи натягивались сильнее. Все, кроме одной. Его доспех скрипел и трескался еще больше. Трещины лизало шипящее белое пламя. Цепь, окружавшая череп, плавилась, стекая изо рта раскаленными добела ручейками.
— Мудро ли это? — спросил Ноктюа, когда Красный Ангел выплюнул последние остатки пут.
— Может, и нет, Грааль, однако необходимость заставляет.
Красный Ангел обратил свои горящие глазницы к Хорусу.
— Хорус Луперкаль, я — оружие, муки тысячи проклятых душ, согнанные в создание из чистейшей ярости,   — произнес он. — А ты держишь меня связанным цепями из холодного железа с древними заговорами? Я жажду убивать, калечить, разрушать тех, кто некогда называл эту оболочку своим братом!  
Его слова были словно зазубренные крючья, пронзавшие уши. Демон источал злобу, и даже сам Хорус ощутил себя уязвленным его силой.
— Ты получишь свою долю крови, — сказал Хорус.
— Да, — произнес Красный Ангел, принюхиваясь и облизывая свое безгубое лицо почерневшим языком. — Перед тобой собирается вражеское воинство в неисчислимом количестве. Миллионы сердец, которые можно поглотить, целая эра страдания, которое можно учинить на костях мертвецов. Трупы, заполняющие пустошь, станут игрушками для пускающих кровь.  
Ноктюа повернулся к Геру Геррадону.
— Все создания варпа столь нелепо вычурны?
Геррадон ухмыльнулся.
— Те, кто служит владыке убийства, несомненно, любят определенные кровавые гиперболы.
— А кому служишь ты? — поинтересовался Хорус.
— Вам, мой повелитель, — ответил Геррадон. — Только вам.
Хорус в этом сомневался, однако сейчас было не время обсуждать верность. Ему требовалась информация такого рода, которую можно было получить лишь у существ не из этого мира.
— Смерть стража моего отца внутри горы открыла мне многое, но я все еще хочу кое-что узнать.
— Все, что тебе нужно знать, — что есть враги, чью кровь еще предстоит пролить,   — ответил Красный Ангел. — Освободи меня! Я омоюсь в океане крови, глубоком, словно сами звезды.  
— Нет, — сказал Хорус, выдвинул из перчатки когти, развернулся и вонзил их в грудь Красного Ангела. — На самом деле мне нужно узнать немного больше.
Красный Ангел издал вопль, шквал перегретого воздуха всколыхнул крышу военного шатра. Цепи заскрипели и извергли мерцающие частицы энергии варпа. По лицу демона пошли трещины, как будто окутывавшее его пламя теперь получило право поглотить его.
— Я тебя уничтожу, — произнес Хорус. — Если ты не сообщишь мне то, что я желаю знать. Что я найду под Луперкалией?
— Врата в мир по ту сторону снов и кошмаров,   — прошипел сломавшийся демон. Трещины расходились по его шее и пластинам доспеха. — Губительное царство безумия и смерти для людей, абсолютные владения хаоса, где обитают боги Истинного Пантеона!  
Хорус погрузил когти глубже в грудь Красного Ангела.
— Лучше что-нибудь несколько менее туманное, — сказал он.
Несмотря на страдания, Красный Ангел расхохотался. От этого звука в костре потухли последние остатки пламени.
— Ты ищешь ясности там, где ее нет, магистр войны. Царство Эмпирей не предоставляет смертным простых определений, понимания и цельности. Это вечно меняющийся водоворот силы и жизненной энергии. Я не могу дать тебе того, что ты ищешь.  
— Ты лжешь, — отозвался Хорус. — Расскажи, как я могу последовать за моим отцом. Расскажи про Обсидиановый путь, что ведет к дому очей, Медной цитадели, Вечному городу и Беседкам энтропии.
Красный Ангел в припадке ярости оскалил зубы на Гера Геррадона. Цепи, которые связывали его руки, заскрипели. Звенья растянулись.
— Тормагеддон, ты предаешь свой род! Называешь то, что нельзя называть!  
Геррадон пожал плечами.
— Хорус Луперкаль — мой господин и всегда им был, я служу ему. Но даже мне неизвестно то, что знаешь ты.
— Обсидиановый Путь закрыт для смертных,   — произнес Красный Ангел.
— «Закрыт» не значит «невозможен», — заметил Хорус.
— То, что вероломный Злоумышленник прошел дорогой костей, не означает, что ты можешь последовать за Ним,   — зашипел Красный Ангел. — Ты — не Он, ты никогда не сможешь стать Им. Ты — его незаконный сын, жертва аборта того, чем Он был и чем однажды станет.  
Хорус повернул когти, погружая их вглубь и чувствуя внутри лишь пустоту сожженных органов и испепеленной плоти.
— Тебе меня не убить, смертный!   — завопил демон. — Я — порождение Вечного Хаоса, жнец крови и душ. Я вынесу любые пытки, которые ты в силах придумать.  
— Возможно, ты на это действительно способен, однако эти пытки придумал не я, — ответил Хорус, кивнув в направлении книги из содранной кожи. — Их придумали подобные тебе.
Хорус произнес слова силы, и Красный Ангел закричал. Расползающиеся черные вены становились толще, растягиваясь. От его конечностей пошел дым, источником которого было не пламя, а растворение самой его сущности.
— Теперь я привлек твое внимание? — поинтересовался Хорус, сжимая когтистый кулак внутри тела Красного Ангела. — Я могу разорвать твой огонь на части и приговорить каждый обрывок тебя к небытию. Подумай об этом, когда заговоришь в следующий раз.
Красный Ангел повис на цепях.
— Говори,   — прошипел он. — Говори, и я отвечу.  
— Обсидиановый путь, — произнес Хорус. — Как на него пробиться?
— Как и всегда,   — ощерился демон. — Кровью.  
— Вот теперь дело пошло, — сказал Хорус.

Красный Ангел обмяк в цепях, и Хорус вытащил потрескивающие когти из тела демона. Склизкий черный ихор капал с клинков и уходил в землю вокруг костра, словно зарывающиеся черви.
— Вы получили то, в чем нуждались?
Хорус медленно кивнул, сгибая когти.
— Думаю, что да, Гер. Хотя и не могу отделаться от мысли, что мне следовало добиться этого от тебя.
Геррадон тревожно пошевелился, возможно, осознав, что приглашение в военный шатер Луперкаля не являлось честью, как он мог вообразить.
— Я не улавливаю, мой повелитель.
— Улавливаешь, — произнес Хорус. — Насколько я понимаю, ты брат Красного Ангела. Вы оба — дети Эреба, один — рожденный в мире крови, другой — в мире огня.
— Как и в мире смертных, среди нерожденных существует иерархия, — ответил Геррадон. — К моему непреходящему сожалению, существо, сотворенное в демоническом мире темным князем варпа, стоит выше выпестованного смертным.
— Даже столь могущественным смертным, как Эреб?
— Эреб — обманутый щенок, — выплюнул Геррадон. — Он мнит себя помазанником, однако все, что он сделал — открыл дверь.
— И в этом-то вся суть, не так ли? — поинтересовался Хорус, обходя Геррадона по кругу и позволяя клинкам когтей скрести по доспеху луперка. — Вы не в силах явиться в наш мир, если только мы этого не позволим. Все планы, все соблазны и обещания власти — все это для того, чтобы попасть в наш мир. Мы нужны вам больше, чем вы нам.
Геррадон вызывающе расправил плечи.
— Продолжайте себя в этом убеждать.
— Почему ты не рассказал мне того, что он знал?
— Я ответил, почему.
— Нет, ты правдоподобно солгал, — сказал Хорус. — А теперь ответь по-настоящему, иначе я перейду к действительно  интересным стихам из этой кошмарной книги.
Геррадон пожал плечами.
— Хорошо. Он был соперником. Теперь — нет.
Хорус убрал когти, удовлетворившись ответом Геррадона. Он отвернулся от демонических существ и подошел к Ноктюа, который на протяжении допроса демона стоял неподвижно, словно статуя.
— Это тебе урок о надлежащем применении силы, — произнес Хорус. — Однако я позвал тебя не за этим.
— Тогда почему я здесь, сэр? — спросил Ноктюа.
— У меня для тебя особое поручение, Грааль, — сказал магистр войны. — Точнее, для тебя и  Гера.
Лицо Ноктюа вытянулось, когда он понял, что из-за этого поручения не примет участия в грядущем бою. Спустя мгновение он собрался.
— Чего вы от меня хотите, мой повелитель?
Хорус отечески положил руку на наплечник Ноктюа.
— На борту моего флагмана незваные гости, Грааль.
— Незваные гости? Кто?
— Блудный сын и два вероломных труса, которые некогда сражались вместе с тобой, как братья, — произнес Хорус. — Они ведут отребье из числа этих надоедливых странствующих глупцов Сигиллита в сердце «Духа мщения».
— Я их найду, — пообещал Ноктюа. — И убью.
— Очень хорошо, Грааль, однако я не хочу, чтобы они умерли все.
— Не хотите?
— Убей прочих, если они создадут тебе проблемы, — сказал Хорус, — но блудный сын нужен мне живым.
— Почему? — забывшись на миг, спросил Ноктюа.
— Потому что я хочу, чтобы он вернулся.

В небе на востоке господствовала гора Железный Кулак, черная клякса на горизонте указывала на далекие пожары где-то в районе Общинной черты. Земледельческие равнины к северу от Луперкалии заполняло собой огромное собрание имперской мощи — его армия.
Рэвен гнал «Бич погибели» вперед, спотыкаясь, когда токсины в крови искажали восприятие сенсориума рыцаря. Тот колыхался, нарушаясь призрачными образами крылатых змей, ужасных клыкастых пастей и глаз, в которых пылала ярость, вызванная отречением.
Его тошнило от мысли о том, чему он чуть было не поддался.
Или это была мысль о том, чему поддался?
Он уже этого не знал, и ему не было дела.
Рэвен вел рыцаря вниз, к тысячам бронемашин, множеству полков и целым батальонам артиллерии. Ему указывала путь тысяча блестящих знамен: полковые флажки, ротные штандарты, указатели мест сбора и отметки расстояния.
На панцирях собравшейся знати реяли знамена домов: Тажкар, Кошик, Индра, Каска, Мамарагон. Прочих он не узнавал или не мог различить. По сравнению с их рыцарями солдаты Армии выглядели карликами, однако это были далеко не самые крупные и не самые гибельные убийцы на поле.
Дюжина боевых машин Легио Грифоникус и Легио Круциус шагала по выделенным коридорам, чтобы занять свои боевые позиции. Могучие. Вызывающие благоговение.
Но всех затмевала незыблемая рукотворная гора в середине строя.
Титан «Император» «Идеал Терры» представлял собой громадную твердыню из адамантия и гранита, передвижную военную цитадель, возведенную давно лелеемым искусством и сотворенную при помощи крови и молитв. Одновременно храм Омниссии и бог-разрушитель, «Император» был центральным бастионом, на который опирались оба фланга армии.
Черно-белая раскраска Легио была геральдическими цветами принцепса Этаны Калонис, чьи предшественники из Механикум пилотировали первые машины на Ризе.
В воздухе висело марево от жара орудий, и Рэвен моргнул, стряхивая слезы изнеможения.
Утомление от соединения вызывало у него боль в костях, в каждой части его тела. В суставах скребло битое стекло, а острая боль по ту сторону глаз была такой, словно нечто пыталось прорыть нору наружу из середины мозга. Жидкости, переработанные телом много раз — гораздо больше, чем это было безопасно, — сохранили ему жизнь, однако теперь отравляли его.
Патрульное отделение разведчиков «Страж» обнаружило Рэвена, когда он, пошатываясь, вышел из-за линии деревьев, возвышавшихся над армией. Они направили на него тяжелые огнеметы и мультилазеры, в ответ он приготовил собственное вооружение, пока не отправились и не вернулись надлежащие протоколы.
— Доставьте меня к сакристанцам, — прохрипел Рэвен.

Он потерял счет времени. Или же оно ускользало от него.
Как бы то ни было, он помнил, как падает из открытого панциря «Бича погибели», а грубые руки — металлические руки — поднимают его и несут в его павильон.
Ликс ждала его, но выражение боли в ее глазах вызвало у него лишь улыбку. Ему нравилось делать ей больно, и он не мог подумать о причине этого. Она задавала вопросы, на которые он не мог или не собирался отвечать. В любом случае, его ответы не имели смысла.
В его плоть вонзались иголки. Отравленную кровь вытягивали прочь, внутрь вливались литры свежей. Обезболивающие бальзамы умащивали натертые стеклом суставы, сглаживая острые грани.
Время раздробилось на части, сбившись с хода. Ему слышались рассерженные голоса и стук машин. Он в самом деле чувствовал  жидкости, текущие внутри него, словно был огромной насосной станцией над прометеевыми бассейнами Офира. Втягивающей внутрь себя громадные порции топлива и выплевывающей их в колоссальные хранилища.
Ему понравился образ себя как громадного насоса.
Нет, не насоса — двигателя. Движущей силы, направляющей кровь планеты по мириадам систем. Инфраструктура как кровеносная система.
Да, такая метафора была ему по душе.
Рэвен посмотрел вниз. Его рука была сделана из темного железа — поршневая машина, жирная от смазки и гидравлических жидкостей. Руки покрывал прометий, и он вообразил, как сидит, а тот извергается у него изо рта пылающим гейзером. Вторая рука представляла собой погружающуюся вглубь земли извивающуюся трубку, в которой булькали жидкости, выкачиваемые из недр планеты.
Он был соединен с ядром Молеха…
Эта мысль была слишком колоссальна, и его желудок взбунтовался. Он был не в силах постичь, как один человек может быть столь тесно связан с внутренним механизмом целого мира. Его разум нырнул в глубины планеты, мчась быстрее света сквозь множество слоев, пока не пробился через ядро и, словно феникс, не вырвался на другой стороне…
Рэвен судорожно вдохнул, наполнив легкие воздухом.
Вместе с кислородом пришло и некоторое прояснение.
Высокие метафоры связи с планетой и телесной инфраструктуры начали угасать. С каждым вдохом Рэвен чуть отчетливее сознавал, что его окружает. Он почувствовал привкус металла и духов, во рту пересохло, а к нёбу липла мускусная пленка.
Рэвен был знаком с расширяющими сознание наркотиками. Яды Ширгали-Ши достаточно часто позволяли ему совершать путешествия за пределы собственного черепа, чтобы он узнал эффект воздействия мощного галлюциногена. Кроме того, ему досталась и порция бальзамов. Охота на великих зверей требовала готовности пострадать, и Киприан еще в детстве вбил в него терпение к боли.
Он еще мог понять бальзамы, но галлюциногены?
С какой стати сакристанцам применять галлюциногены?
— Что вы мне дали? — спросил он, зная, что поблизости находится как минимум один сакристанец. Медицинский персонал, скорее всего, тоже, судя по звуку пониженных голосов, шаркающим шагам и пощелкиванию аппаратуры.
Никто не ответил.
— Я спросил, что вы мне дали?
— Яд наги, смешанный с каким-то сильнодействующим производным спорыньи, — произнес голос, которому тут было не место. Рэвен попытался пошевелить головой, чтобы говорящий попал в поле его зрения, но что-то было не так.
— Не можешь двигаться?
— Нет. Почему?
— Это мышечные релаксанты.
Позади Рэвена раздалось шипение и лязганье, он закатил глаза и увидел старика, который глядел на него сверху вниз. Сперва он не узнал чисто выбритое и лоснящееся от лекарственных снадобий лицо.
Но голос — насчет этого  голоса ошибки быть не могло.
Равно как и насчет шипящего и лязгающего экзоскелета, облегающего изможденные конечности.
— Я до сих пор брежу, — произнес Рэвен. — Ты не можешь быть здесь.
— Уверяю тебя, я совершенно определенно здесь, — ответил Альбард Девайн. Его единственный здоровый глаз подрагивал, словно ему было трудно сохранять резкость. — На это ушло сорок лет, однако я наконец-то здесь, чтобы вернуть то, что принадлежит мне по праву.
На единокровном брате была одежда на несколько размеров больше. Она свисала с его костлявого тела, будто лохмотья. К лацкану был приколот лавровый знак имперского командующего.
— Ты не можешь так поступить, Альбард, — произнес Рэвен. — Только не сейчас.
— Когда же, если не сейчас?
— Послушай, тебе не нужно этого делать, — сказал Рэвен, силясь не допустить паники в голосе. — Мы можем что-нибудь придумать, так ведь?
— Ты и впрямь пытаешься выкупить свою жизнь? — рассмеялся Альбард, издав хрипло-скрежещущий кашель. — После всего, что ты со мной сотворил? Сорок лет истязаний и пренебрежения, и ты думаешь выкрутиться?
— Этот экзоскелет, — произнес Рэвен, запнувшись на какое-то время. — Он принадлежит матери, да?
— Кебелла была матерью тебе, не мне.
— Ей не понравится, что ты его носишь.
— Не беспокойся, он ей больше не нужен.
— Ты ее убил? — спросил Рэвен, хотя уже успел прийти к этому заключению. Лишь смерть могла отделить Кебеллу Девайн от ее экзоскелета. Однако ему требовалось больше времени. Чтобы Стража рассвета поняла, что среди них змея, чтобы вернулась Ликс.
Кто-нибудь, кто угодно.
— Я перерезал твоей матери горло, — сказал Альбард, наклонившись достаточно близко, чтобы Рэвен ощутил запах его трупного дыхания. — Она истекла кровью у меня на коленях. По-своему это было почти прекрасно.
Рэвен кивнул, а затем замер, осознав, что только что сделал.
Впрочем, Альбард не заметил или же оставил без внимания, что он пошевелился, слишком погрузившись в грезы об убийстве мачехи. Действие мышечных релаксантов проходило. Рэвену не светило побороться с маллагрой в обозримом будущем, но ведь ему наверняка хватит сил одолеть калеку в экзоскелете?
— Где Ликс? — спросил Рэвен. — Или ты и ее убил?
— Она жива.
— Где?
— Она здесь, — ответил Альбард, наклонившись повернуть медицинский стол, на котором лежал Рэвен. — Уж поверь мне, я не хочу, чтобы она пропустила то, что будет дальше.
Позади Рэвена что-то сдвинулось, и стол развернулся вокруг центральной оси, переведя его в вертикальное положение. Сдерживающий ремень на талии не давал ему упасть лицом вниз. У входа в павильон стояло двое Стражей рассвета, а группа сакристанцев трудилась возле машин, которые, предположительно, возвращали ему здоровье.
При виде закованных в броню солдат у Рэвена упало сердце. Закон закреплял их верность отпрыску дома Девайнов, и когда Альбард покинул башню, они стали подчиняться ему.
Люди стояли по бокам от Ликс, руки которой были связаны, а глаза — широко раскрыты от непонимания. Рот заткнули кляпом, по щекам текли слезы.
— В чем дело, Ликс? — поинтересовался Альбард, покачиваясь от непривычной манеры перемещения экзоскелета. — Будущее разворачивается не так, как планировалось? Реальность не совпадает с твоими видениями?
Он выдернул кляп у нее изо рта и отбросил его в сторону.
Она плюнула ему в лицо. Он дал ей пощечину, покрывавший ладонь металл разорвал кожу у нее на щеке. Кровь смешалась со слезами.
— Не трогай ее! — закричал Рэвен.
— Ликс была моей женой до того, как стала твоей, — сказал Альбард. — Это было давно, но я, кажется, припоминаю, что ей такое нравилось.
— Слушай, ты ведь хочешь быть имперским командующим, так? — произнес Рэвен. — Ты носишь лавры на лацкане, я вижу. Хорошо. Да, хорошо, можешь быть командующим. Конечно же, можешь. Ты — перворожденный отпрыск дома Девайнов. Эта должность твоя. Я ее тебе отдаю, забирай.
— Заткнись Рэвен! — завопила Ликс. — Ничего ему не предлагай!
Рэвен проигнорировал ее.
— Будь имперским командующим, брат. Мы с Ликс уйдем, ты о нас больше не услышишь. Мы отправимся на юг, за горы, к степи Тазхар, ты нас никогда не увидишь.
Альбард бесстрастно слушал поток его слов. Наконец, вскинул руку и сказал:
— Ты предлагаешь мне то, что уже и так мое. По праву рождения и, что ж, назовем это правом сильного.
— Заткнись, Рэвен! — взвыла Ликс. Слезы и страдание делали ее лицо прекрасным. — Ничего ему не давай! Он убил нашего сына!
— Ах да, я разве об этом не упомянул? — поинтересовался Альбард.
Из тела Рэвена вышел весь воздух, до последней молекулы. Его как будто раздавил пневматический пресс. Он не мог дышать, легкие вопили, требуя воздуха. Сперва Эгелик и Бэнан, а теперь Осгар. Горе боролось со злобой. Злоба безжалостно сокрушила горе.
— Ублюдок! — выкрикнул Рэвен. — Я убью тебя! Спущу твои кишки с башен Девайнов. Водружу твою голову на кабине «Бича погибели»!
— Я так не думаю, — отозвался Альбард, прижав ладонь к груди Рэвена. — Наркотики, которые циркулируют по твоему телу, принес Осгар. Такой славный мальчик, постоянно приходил навестить своего несчастного спятившего дядюшку в его башне. Держал меня в курсе о происшествиях вокруг Луперкалии, о том, как верования Ширгали-Ши в Белую Нагу распространяются среди его кузенов из числа рыцарей.
Увидев ужас Рэвена при упоминании аватары Змеиного культа, Альбард ухмыльнулся. Это поразительно напоминало щерящийся череп.
— Он не говорил, что все твои рыцари — последователи Змеиного культа? — спросил Альбард. — Не упоминал, что они теперь верны не тебе, а культу? Нет? Что ж, ты всегда считал Осгара слабейшим из братьев, не правда ли? Никакого аппетита к сражениям, хотя, как я понял, он бесчинствовал на оргиях.
Рэвен попытался справиться с путами, но, пусть даже к нему вернулась крошечная толика контроля, этого не хватало.
— Осгар время от времени проносил мимо сакристанцев Кебеллы стимуляторы и тому подобное. Так жаль, что пришлось его убить. Хоть он и любил потакать безумному старому дяде, но не думаю, что он простил бы мне убийство вас двоих. И полагаю, ты согласишься, что ваша смерть уже давно  запаздывает.
— Ты не можешь этого сделать, — взмолилась Ликс. — Я супруга-поклонница Девайнов, я видела будущее. Все не может так закончиться! Я видела, как Рэвен обращает прилив войны вспять, я его видела!
— Ошибаешься, Ликс, — ответил Альбард. — Осгар рассказал мне, что на самом деле ты никогда не видела в своих видениях Рэвена. Ты видела «Бич погибели».
Альбард кивнул Стражу рассвета, державшему Ликс.
Солдат заставил ее опуститься на колени и приставил ей к голове ствол своего болт-пистолета.
— Я видела… — начала было Ликс, но ее слова резко оборвал выстрел.
— Нет! — взревел Рэвен, когда Ликс завалилась вперед с дымящейся воронкой на затылке. — Прокляни тебя Трон, Альбард! Тебе не нужно было этого делать… нет, нет, нет… тебе не… прошу, нет!
Альбард отвернулся от тела Ликс и вынул из кожаных ножен на поясе охотничий нож.
— А теперь твоя очередь, Рэвен, — произнес он. — Это пройдет не быстро, и я обещаю, будет больно.

Глава 19
БОЕВЫЕ ПОТЕРИ. ПРИКАЗ ОТДАН. ВЛАДЫКА БУРЬ ВЫСТУПАЕТ

Коридор заполняли заряды болтеров. Они отскакивали от выступающих стоек и вышибали куски из стен. Находившийся напротив Локена Круз нырнул обратно за укрытие и вынул из своего оружия магазин. От ствола исходили дым и жар.
Круз вогнал в оружие свежую обойму.
— Проклятье, вступай в бой! — заорал он Локену. Локен покачал головой. Все это было неправильно.
К тому же стреляли в коридоре, ведущем к арсеналу. Внутри находилась сторожевая группа Сынов Хоруса и несколько адептов Механикум, засевших за укреплением, созданным специально для того, чтобы не дать врагу захватить хранилище боеприпасов, вооружения и взрывчатки.
Рядом разорвалась граната. От доспеха со звоном отскочили кусочки раскаленного железа. Некоторые из них застряли в броне, но ни один не пробил ее.
— Локен, ради Хтонии, стреляй! — крикнул Круз. Волтер в его руках казался реликвией, раскопанной Консерваторией. На вид очаровательное, но что с ним делать и каково его предназначение, совершенно не известно…
Он так же не мог применить оружие, как и понять механизм машины, создавшей его.
— Локен! 

Следопыты столкнулись с Сынами Хоруса, когда направлялись отметить арсенал для торпедного удара третьей волны. Они нацарапали на стенах указательные символы футарка, выслали штурмовые группы оповещения и остановились, чтобы Тубал Каин нашел путь к близлежащей артиллерийской сигнальной системе.
Севериан и Караян проводили разведку возможных маршрутов, когда прямиком в радиальный узел вышли Сыны Хоруса.
Это был сектор наблюдения Локена, но тот их пропустил.
Он их не слышал и даже не сознавал, что они приближаются.
Он был поглощен созерцанием Ока Хоруса на противоположной переборке и борьбой с собственным слухом, отмечавшим голоса, скребущиеся на пределе восприятия.
Он осознал присутствие врагов лишь, когда сержант окликнул их, требуя назваться. Глупо. Первым делом ему следовало стрелять.
Только общее удивление и спасло следопытов.
Ни одна из групп не ожидала встретить другую. Мгновения ошеломления как раз хватило, чтобы Локен поднял тревогу.
Алтай Ногай и Брор Тюрфингр открыли огонь, и Сыны Хоруса перегруппировались в радиальном коридоре, ведущем к арсеналу.
— Контакт! — сообщил Каин.
Круз высунулся наружу и дал короткую очередь.
— Давай же, Локен, — крикнул он в промежутке между очередями. — Мне надо, чтобы ты продвигался вперед со мной!
Под резкие хлопки от выстрелов болтеров и ритмичное пыхтение стационарной автопушки коридор заполняла буря, вызываемая взрывами снарядов. От стен бешено отскакивали рикошеты. Осколок снаряда смял металл рядом со шлемом Локена.
Он стиснул свой болтер, и эта хватка грозила раздавить приклад.
«Это неправильно». 
— Сыны Хоруса — предатели, а магистр войны — Архипредатель.
«Но это же твои братья. Ты принял узы братства с ними и дал клятву ответить им как брат». 
— Нет, — прошипел он, ударив болтером по лицевому щитку шлема. — Нет, это предатели, и они заслуживают смерти.
«Ты — Сын Хоруса. Как и Йактон. Как и Севериан. Убей их и себя, если так хочешь погубить весь род Луперкаля!» 
Локен силился отогнать голос.
Раздался треск вокса.
— Начинайте, когда услышите нас,  — произнес Севериан.
Штурм арсенала наверняка означал, что в конечном итоге предстоит столкнуться с каким-то чрезвычайно мощным вооружением, но какой у них оставался выбор?
— Тубал? Ходов только два? Вход и выход? — крикнул Круз.
Каин кивнул, листая слои схем палубы.
— Да, согласно планам.
— Оба закрыты?
— Войтек с Рубио блокируют второй, — сказал Варрен, который не стрелял, но держал наготове свой цепной топор.
— Итак, им не выбраться, — произнес Круз. — Но они прямо сейчас станут вызывать помощь по воксу.
— Войтек применяет вокс-глушилку, — сказал Каин, увеличивая изображение их текущего местонахождения.
— Как скоро адепты наладят резервный канал? — спросил Завен, стреляя в коридор, ведущий к арсеналу. — И никого больше хоть немного не тревожит, что мы палим в арсенал?
— Восемнадцать секунд до запуска резерва, — отозвался Канн. — Если ты там не прострелишь ничего чувствительного, в это время с нами все будет в порядке.
— Чувствительного? — переспросил Брор. — Хьолда!  Это проклятый арсенал, там все чувствительное!
— Напротив, я полагаю, что ты обнаружишь… — начал было Каин, но его прервал Круз.
— Прекратите, — произнес он, оглянувшись и бросив взгляд на Локена. — Всем продолжать стрелять и быть наготове.
— Ты сказал, в арсенале только два выхода? — спросил Завен.
— Да, — подтвердил Каин.
— Тогда как Севериан попадет внутрь?

— Готов? — спросил Севериан.
Караян кивнул, и Севериан выставил таймер на две секунды.
Они откатились вбок, и гравитонная граната взорвалась, испустив импульс энергии, от которого к желудку подступила тошнота. Сфера аномального гравитационного поля расширилась ровно до метра в поперечнике и тысячекратно увеличила сосредоточенную массу стальных балок и блоков циркуляции воздуха в пустом пространстве внутри укрепленного потолка.
Шар сверхплотной материи сжался, словно сердце нейтронной звезды, и рухнул в арсенал с силой опускающейся ноги титана «Император».
Караян первым миновал отверстие, упав внутрь арсенала, будто обретшая массу тень. Спустя мгновение за ним последовал Севериан. Он приземлился на краю пробитой в полу воронки и вскинул болтер.
Враги среагировали на возникших среди них незваных гостей быстрее, чем того бы хотелось Севериану. Это были Сыны Хоруса, чего же еще было ожидать? Севериан всадил в ближайшего болт, сместился и прошил второго очередью. За ним последовал ответный огонь.
Караян предпочитал работать ножом. Его не отражающий света клинок отыскал зазор между шлемом и горжетом сержанта. Он вогнал оружие и провернул. Брызнула кровь. Он продолжал двигаться, подныривая, перекатываясь, используя стены и пол. Его нож убивал адептов Механикум. Воздух затуманился химическим дымом. Стены заливало потоками соленых, маслянистых жидкостей.
Севериан опустился на одно колено и сделал еще три выстрела.
Двое легионеров упали, третий вовремя вскинул энергетический щит и отвел болт в сторону. Удивление едва не стоило Севериану жизни. Воин был слишком громоздким и обладал слишком большим количеством рук.
«Владыка кузницы. Манипуляторная обвязка». 
Тот бросился на Севериана, целясь ему в шею фотонным боевым ножом, зажатым в механической конечности. Севериан вскинул свой болтер, и клинок рассек оружие, достаточно замедлившись, чтобы доспех выдержал удар. Вторая и третья руки вцепились в шлем и плечо. Севериан толкнулся вперед, с треском ударив локтем в лицевой щиток владыки кузницы.
Ротные цвета указывали на Пятую, людей Маленького Хоруса Аксиманда.
Они покатились по полу, сцепившись. Сражаясь, будто банды убийц Хтонии на аренах. Колени, локти, головы — все становилось оружием. У владыки кузницы их было больше, и они были тверже. Когти выдирали куски из доспеха Севериана. Плазменный резак прожег огненную борозду в плите пола в одном пальце от его головы.
Севериан вогнал свой шлем в визор противника. Треснули линзы. Не его. Клинок полетел на пол арсенала, без хватки на рукояти лезвие гасло.
Он перекатился. На шлем обрушился сапог. Снова перекатился.
Вспышка пламени. Размытое пятно синеватого свечения.
Боль и кровь. Легкое с хлопком опустошается через нагрудник.
Севериан зацепил локтем руку владыки кузницы, состоящую из плоти и крови, и крутанул. Позвоночник прострелило болью, но рука переломилась с убедительным деревянным хрустом.
Владыка кузницы зарычал от непродолжительной боли. Клешня манипулятора врезалась Севериану в лицо. Тот вырвал нож из сломанной манипуляторной конечности и отсек клешню от обвязки. На него брызнуло черное масло и смазка. У них был привкус солодового уксуса.
От изрыгаемого владыкой кузницы двоичного кода мускулы доспеха сводило судорогой. Севериан прижал противника плечом, нанося ему в шею и грудь колющие удары шипящим клинком. Он перерезал соединительные кабели и линии блока мыслеуправления. Серворуки обмякли, превратившись в мертвый груз. По внутренней поверхности наплечника ударил заряд болтера. Выстрел с пола. Он крутанулся и обрушил ногу на шлем, раздавив его, будто ледяную скульптуру.
На него снова налетел владыка кузницы, однако без молотящих когтистых рук он не был ровней Севериану. Слишком много часов в арсенале, недостаточно в бойцовых клетках. Севериан увернулся от неуклюжей атаки и выкрутил одну из безвольных серворук. Он ткнул ею в поясницу владыки кузницы и вручную активировал плазменный резак. Из линз шлема владыки кузницы вырвалось раскаленное до синевы пламя. Тот закричал. Сквозь него прожигал себе дорогу перегретый воздух.
Севериан выпустил дымящийся труп и сразу же получил болт в грудь. Тысячи жгучих микроосколков вонзились в грудь через оставленную энергетическим клинком рану. Удар и взрыв отшвырнули его спиной на стойку с болтерами. Вокруг него с лязгом разлетелось недавно смазанное, нетронутое оружие.
Он схватил один из болтеров: разумеется, тот не был заряжен; ни один квартирмейстер никогда не держит оружие заряженным. Севериан попытался встать, но заряд болтера выбил из него дух. Легионер-предатель целился из болтера и вытаскивал свой цепной меч.
«Эффективно»,  — подумал Севериан, и болтер выстрелил.
Севериан глядел прямо в ствол и даже в момент дульной вспышки знал, что должен быть уже мертв. А потом он увидел, что в воздухе перед ним завис крутящийся заряд. Болт покрывала сеть светлых линий, напоминающих замерзшую паутину.
+Двигайся!+ прошипел голос у него в голове. Рубио.
Севериан нырнул в сторону, и снаряд разнес оружейную стойку позади него. Предполагаемый убийца изумленно уставился на него и вновь прицелился. Его сбило с ног взрывом. Воздух заполнился дымкой крови, что веером фонтанировала из раздробленной груди. Внезапно арсенал заполнился стрельбой из множества источников и направлений. Услышав оглушительный рев цепного топора, Севериан схватил упавший магазин и с силой вогнал его в свой новый болтер.
— Чисто! — прокричал голос. Тюрфингр.
— Чисто! — Круз.
— Гранаты, Йактон? Серьезно?  — Тубал Каин.
Севериан ухмыльнулся. Воздух наполнил уцелевшее легкое и второстепенные органы. Вместе с ним пришла боль, и воин поджал губы.
— Как же вы долго, — произнес он, когда Арес Войтек приблизился и протянул ему руку. Севериан ухватился за нее и поднялся на ноги. Арсенал заволокло дымом от выстрелов, несло движущими газами болтеров. Закованные в броню тела, вскрытые, будто расколотые яйца, добавляли запахов мяса, металла и масла.
— Всего четыре секунды с момента вашего прорыва, — сказал Арес Войтек.
— Только-то? — спросил Севериан, признательно положив руку на плечи бывшего Железнорукого. — Мог бы поклясться, что дольше.
— Так воспринимается бой, — заметил Войтек. — Если только ты не из Железных Рук с их встроенными хронометрами. Тогда точно  знаешь, сколько времени прошло с начала атаки.
— Поверю тебе на слово.
— Ногай! — закричал Круз. — Скорее, Завена и Варрена уложили!
Они заперли арсенал и унесли раненых с места схватки. Мимо следов боя никто бы не прошел, но они хотя бы могли на какое-то время помешать обнаружить тела. Каин быстро исследовал забытые проходы и коридоры в поисках какого-нибудь изолированного и безопасного места.
Они старались не оставлять следов крови.
Помещение, куда их привел Каин, было заполнено разбитыми столами и стульями, стены покрывали поврежденные водой фрески и непристойные граффити. Некоторые показались Локену странно знакомыми. И габариты мебели, и ее заброшенность наводили на мысль, что когда-то здесь было прибежище смертных, однако припомнить причину, по которой он мог бы зайти в место вроде этого, ему не удавалось.
Ногай начал трудиться над Варреном и Завеном. Рубио предложил свою помощь, и Ногай с благодарностью ее принял. Оба воина получили тяжелые повреждения, но раны Завена были серьезнее.
— Они выкарабкаются? — спросил Круз.
— В апотекарионе — да, как здесь — не знаю, — ответил Ногай.
— Делай, что можешь, Алтай.
Локен сидел, прислонившись к длинной стойке, и играл колодой заплесневелых карт с изображениями мечей, кубков и монет. Раньше он знал кого-то, кто играл в старую игру франков такими картами, но не мог сконцентрироваться на лице. Человек? Да, кто-то с поэтичнонизменным характером и неожиданно высокими моральными принципами. Имя продолжало ускользать, что было чрезвычайно неприятно для воина-трансчеловека, предположительно обладавшего эйдетической памятью.
Он ощутил на себе взгляд и поднял глаза.
Тубал Каин стоял под непристойной фреской, выполненной с анатомической точностью, в деталях, наиболее вызывающие фрагменты которой, к счастью, были скрыты повреждениями от воды и времени. Каин сел, положив одну руку на свое наблюдательно-измерительное устройство. Другая покоилась на рукояти болтера.
— Что? — спросил Локен.
— Локен, тебе в тягость находиться здесь, — произнес Каин.
— Это вопрос или утверждение?
— Я еще не решил. Пока считай вопросом.
— Это странно, — признал Локен, убирая карты в подсумок на поясе. — Но от корабля, который я знал, мало что осталось. У этого звездолета то же название, но это не «Дух мщения». Не тот, что я знал. Это кривое отражение гордого корабля. Что неприятно. Но не более, чем я ожидал.
— Правда? Я пришел к выводу, что ты испытываешь значительные физиологические трудности. Иначе с чего бы тебе не принимать участия в бою в арсенале?
Локен насторожился, но подавил желание все отрицать. Он встал и смахнул с брони капли воды.
— Когда-то это был мой дом, — произнес он, медленно двигаясь к Каину. — Те Сыны Хоруса когда-то были моими братьями. Мне стыдно, что теперь они предатели.
— Нам всем стыдно, — добавил Круз из кабины на другом конце комнаты, где он чистил свой болтер.
— Говори за себя, — заметил Севериан, сидевший на длинной стойке. Он вырезал новоприобретенным трофеем, фотонным боевым ножом, на своем наруче засечки убийств. Пробитое легкое вынуждало его говорить с придыханием.
— Нет, — сказал Каин. — Дело не в этом. Будь это так, я бы ждал таких же физиологических проявлений у Йактона Круза и… погоди, Севериан, а как твое полное имя?
— Севериан. Этого достаточно.
— Ты не сделал ни единого выстрела, Локен, — произнес Каин. — Почему?
Теперь Локен почувствовал злость. Он поднялся на ноги, пересек помещение и встал перед Каином.
— Ты хочешь сказать, что я не гожусь для дела? Что ты не можешь на меня положиться?
— Да, именно об этом я и говорю, — отозвался Каин. — У тебя проявляются все характерные признаки серьезных посттравматических повреждений. Я наблюдал за тобой с того момента, как мы оказались на борту «Духа мщения». Локен, ты сломлен внутри. Я призываю тебя немедленно вернуться на «Тарнхельм». Твое дальнейшее присутствие здесь подвергает опасности миссию и наши жизни.
— Сдай назад, — произнес Севериан, перевернув свой боевой клинок и направив поблескивающее острие на Каина.
— Почему? Уж ты-то знаешь, что Локен не годится для этого задания!
Локен впечатал Каина спиной во фреску.
Он крепко прижал предплечье к горлу Каина.
— Скажи это еще раз, и я убью тебя.
К чести Каина, нападение Локена его не смутило.
— Это лишь докажет мою правоту, — ответил он.
Рядом с Локеном появился Круз и положив ему на плечо руку, сказал:
— Убери пушку, парень.
Локен нахмурился:
— О чем ты говоришь?
Он посмотрел вниз и увидел, что упирает в грудь Каину свой болт-пистолет. Он не помнил, как вытащил оружие.
Брор Тюрфингр отвел руку Локена от горла Каина.
— Хьолда, Локен, — произнес Брор. — Очень скоро нас захотят убить многие, не делай это за них.
— Ты жалеешь, что покинул Сынов Хоруса? — спросил Каин. — В этом дело? Ты отправился на это задание, чтобы вновь примкнуть к бывшему господину?
— Заткнись, Тубал, — бросил Брор, оскалив зубы.
— Я не понимаю, почему вы все с готовностью игнорируете травмы Локена, — произнес Каин. — Он нападает на Круза на Титане, не может сражаться с бывшими братьями, что, вероятно, стоит жизни двоим из нашей команды. А теперь он наставляет на меня оружие. Мы на важнейшем для задания этапе проникновения, и Локен не может оставаться далее среди нас. Я говорю то, о чем вы сами думаете.
Локен отступил от Каина и убрал пистолет в кобуру. Он обвел взглядом остальную часть отряда следопытов.
— Он прав? — требовательно спросил он. — Вы все думаете, что я не подхожу для руководства операцией?
Круз с Северианом обменялись взглядами, но ответил Варрен, подковылявший от того места, где его заштопал Алтай Ногай. Грудь бывшего Пожирателя Миров представляла собой изрешеченное месиво попаданий из болтера и кровавых пятен. Внутренности удерживались на своем месте благодаря обтягивающей пленке и герметизирующим лоскутам. Его кожа лоснилась от пота, генетически усовершенствованное тело жарко пылало в процессе излечения.
— У нас есть лидер, — произнес Варрен. — Я проливал кровь вместе с Натаниэлем и Тилосом, чтобы вернуть Локена с Исствана. Любой воин, переживший ту бойню, заслуживает нашего уважения. Он заслуживает твоего уважения, Тубал. Малкадор и Волчий Король сочли Гарвеля Локена подходящим для этого задания, и я не стану им противоречить. И тебе не следует.
Каин ничего не ответил, но отрывисто кивнул.
— Такова воля группы?
— Да, — сказал Брор Тюрфингр. — Если кто и заслуживает возможности нанести магистру войны ответный удар, так это Локен.
— Вы совершаете ошибку, — произнес Каин, — однако я больше ничего не стану говорить.
Рядом с Варреном появился Алтай Ногай, его руки были по локоть в крови.
— Завен? — спросил Круз.
Ногай покачал головой.

Как и индустриальные войны, возвестившие о первом падении Старой Земли, битва при Луперкалии началась с предрассветного обстрела. Пятьдесят три свежевыгруженных артиллерийских полка, имевших больше двенадцати сотен орудий, разорвали день громом огня из поднятых стволов «Василисков», «Грифонов» и «Минотавров».
На артиллерийских базах ожидали основного наступления более тяжелые пушки: «Бомбарды» и «Колоссы», «Медузы» и «Брунгильды». Их орудия не годились для стрельбы на дальние расстояния, им предстояло следовать за механизированной пехотой, чтобы ударить по Имперскому хребту в мгновения перед финальной эскападой.
Полки Армии, верные магистру войны, приближались широкими колоннами позади наползающего града высокомощной взрывчатки и блестящей завесы экранирующих бомб. Десятки тысяч бронетранспортеров с намалеванным Оком Хоруса, несущие на себе символы противоестественного происхождения, с ревом двигались на врага. На боевых танках были установлены покрытые крючьями стойки для трофеев-трупов, а к одному скату из пяти был прикован пленник из Авадона.
Шагали раздутые, похожие на насекомых, жуткие конструкции Механикум, состоящие из темного железа, лязгающих лап и шипастых колес. Их сопровождали дикие стаи скитариев, опасливо державшихся на расстоянии.
По обширным просторам низинного агропояса с ревом двигался вал брони и плоти. Впивающиеся траки перемалывали житницу континента: тянувшиеся от края до края горизонта золотисто-зеленые пахотные земли. На стойках для тотемов наверху плоских транспортеров раскачивались шесты с железными символами, окруженные сотнями закутанных в рясы культистов.
Те присваивали себе кровожадные титулы, и противоестественные ветры несли их песнопения и ритмичный бой барабанов к ожидающим имперским войскам.
За ужасным воинством следовала половина титанов Вулканум, Мортис и Вульпы. Машин Интерфектор нигде не было видно. Бой с Легио Фортидус дорого обошелся магистру войны. Его Легио обладали численным преимуществом, однако у имперцев был титан «Император» и множество рыцарей. Рыцарь не мог сравниться с титаном, но только глупец стал бы оставлять без внимания их объединенную силу.
Тиана Курион наблюдала за наступлением армии магистра войны с плоского полумесяца хребта, расположенного на удалении пятнадцати километров. Она откинулась на спинку кресла в башенке своего сверхтяжелого «Грозового молота», водя магнокулярами из стороны в сторону. Отказавшись от боевой формы, она надела церемониальное зеленое облачение. В нем было неудобно и жарко, однако весь ее полк решил скопировать ее вызывающий внешний вид, чтобы она не выделялась для вражеских снайперов.
— Их много, мэм, — произнес Нейлор, начальник ее штаба. Он сидел за второстепенной турелью на корме машины, листая донесения, поступающие с фланговых наблюдательных постов.
— Недостаточно, — отозвалась она.
— Мэм? — переспросил Нейлор. — Мне кажется, они здесь в изобилии.
— Согласна, но где Сыны Хоруса?
— Дают несчастным проклятым смертным принять на себя главный удар.
— Возможно, — с сомнением сказала Курион. — Более чем вероятно, что они заставляют нас расходовать боеприпасы на худшие войска. Меня раздражает, что мы тратим снаряды на отбросы из числа перебежчиков.
— Либо так, либо пусть они на нас накатятся, — заметил Нейлор.
Курион кивнула.
— Силы Легиона довольно скоро покажутся, — сказала она. — А пока мы заставим эту мразь заплатить за недостаток верности.
— Приказ отдан?
— Приказ отдан, — произнесла Курион. — Всем подразделениям открыть огонь.

Йед Дурсо вел «Грозовую птицу» низко, прижимаясь к скалам плоскогорья Унсар. Имперские истребители из горных гнезд Луперкалии с визгом сцеплялись со стаями стервятников на больших высотах, но сражение с прочесыванием земли было делом легиона.
Маленький Хорус Аксиманд сидел рядом с Дурсо в пилотском отсеке во главе пятидесяти Сынов Хоруса. Они принесли клятву момента и жаждали боя.
За машиной Аксиманда колеблющейся лесенкой держали строй десять «Грозовых птиц». Сверху летели десантные корабли Седьмой роты, орудия которых уже находились в режиме захвата цели.
— Им не терпится, — заметил Аксиманд.
— Точно, — отозвался Дурсо.
— Слишком не терпится, — произнес Аксиманд. — Седьмую роту потрепали у Авадона. У них недостаточно численности, чтобы позволять себе бессмысленный героизм.
Предупреждающий ауспик издал трель, учуяв несомненное излучение выстрелов. На планшете возникли мерцающие значки, их было слишком много для тщательной обработки. Имперское воинство превратилось в красную кляксу, блокирующую продвижение к Луперкалии.
— Так много, — произнес Дурсо.
— Если мы выполним свою работу, скоро поубавится, — ответил Аксиманд. — А теперь ищи разрывы в строю.
Аксиманд подключался к различным вокс-сетям, анализируя сотни потоков при помощи незаметных синаптических каналов, отделяя важное от несущественного. Все, что им требовалось — чтобы у всего одного вражеского командира жажда славы пересилила тактический здравый смысл.
Вокс ротного уровня: командиры танков запрашивают цели, наводчики выкрикивают предупреждения об угрозах и векторы вражеской атаки.
Вокс командного уровня: страдальческие распоряжения бросить поврежденные танки, забрать выживших или догнать неповоротливые авангардные подразделения.
На фоне всего этого завывал вопящий барьер шифрованного мусорного кода. Коммуникаторы темных механикумов с громадных боевых машин обменивались верещанием. Он убавил громкость, но тщетно. Звук скрежетал с такой интенсивностью, что Аксиманд понимал: это неправильно.
— Никакая машина не должна издавать таких звуков, — сказал он.
Аксиманд слушал потоки вокс-сообщений достаточное время, чтобы собрать необходимую информацию: координаты подразделений, мощности вокса и приоритетные ресурсы. Все вместе это создавало полную картину как любая сенсорная симуляция. «Грозовая птица» вырвалась из облаков, и на всех каналах легиона раздался голос Луперкаля.
— Мои капитаны, мои сыновья, — произнес он. — Полномочия «Воины». Атаковать цели по возможности. Отход только по моей команде.
— Запускай нас, Йед, — распорядился Аксиманд.
— Принято, — отозвался Дурсо, подняв привязанное к запястью Око Хоруса и приложив его к губам и глазам. — За Хоруса и Око.
— Убивайте за живых, убивайте за мертвых, — произнес Аксиманд.
Дурсо повел «Грозовую птицу» на снижение.

Боль во время его неудавшегося Становления была несравнимой с мукой, которую он испытывал теперь. Кабели нейроинтерфейса, имплантированные в покрытые струпьями разъемы на позвоночнике Альбарда, были как раскаленные добела копья, вонзающиеся в сердцевину мозга. Они так и не зажили надлежащим образом с того дня, когда их врезали в него.
«Бич погибели» боролся с ним. Машина знала, что он чужак, и пыталась сбросить его, как дикий жеребец. Духи ее бывших хозяев знали, что Альбард сломлен, что однажды он уже не сумел соединиться с рыцарем.
Мертвые седоки не приветствовали в своих рядах недостойных.
Альбард поборол их.
Несмотря на все их отвращение, на его стороне были десятилетия ненависти. Он чувствовал в механическом сердце «Бича погибели» эхо присутствия Рэвена, однако это лишь придало ему решимости. Единокровный брат попрал все, что когда-то было дорого Альбарду.
И теперь тот намеревался отплатить.
Системы рыцаря сбоили и постоянно непроизвольно перезагружались, разрывая соединение. Внесенные сакристанцами доработки не позволяли им отключить его. Сердце рыцаря кричало на него, и Альбард кричал в ответ.
Сорок три года назад он сел напротив Рэвена и позволил страху забрать лучшее, что в нем было. В молодости Альбарда ослепила на один глаз беснующаяся маллагра, и с тех пор обезьяноподобные твари всегда занимали особое место в его кошмарах. Когда одна из них вырвалась на свободу в день его Становления, в день, который должен был стать мигом его наивысшей славы, его поглотил страх.
Его рыцарь ощутил этот страх и отверг его как недостойного. Проклятый в глазах отца, он оказался обречен на полную страданий и насмешек жизнь в руках единокровного брата и сестры.
Рэвен убил его отца? Хорошо, он ненавидел паршивого старого ублюдка. Альбард отомстил при помощи охотничьего ножа и превосходного знания анатомии. Его вероломные единокровные сородичи теперь сплелись в ирригационной канаве, раздуваясь от насыщенной питательными веществами воды и трупных газов. Еда для червей.
Альбард дернулся, когда его уколол задержавшийся в ядре рыцаря фрагмент следа Рэвена. Он почувствовал отвращение брата, но хуже того — почувствовал и обрывок жалости.
— Даже в смерти ты насмехаешься надо мной, брат, — прошипел Альбард, ведя двадцать двух рыцарей Девайнов через задние ряды имперских полков. Сотни тысяч людей и их бронемашины ожидали приказа выдвигаться.

Тиана Курион не собиралась повторять ошибок Эдораки Хакон при Авадоне.
Здесь должна была быть не пассивная линия обороны, а активное маневренное сражение. Нужно было использовать возможности для наступления, затыкать разрывы. В этой последней задаче и состояла роль, которую она отвела рыцарям Молеха, прославленной резервной силе. Унижение уязвляло, подобное оскорбление оставляло большое пятно на чести рыцарских домов Молеха.
Мимо прошли рыцари дома Тазхар, почтительно склонившие свое оружие. Многие смеялись над обитающими в песках дикарями, однако те знали свое место — в отличие от наглых ублюдков из дома Мамарагон, самодовольные «Паладины» которых толкались за место в авангарде. Будто они могли хоть когда-нибудь возвыситься до положения Первого дома Молеха. У южных рыцарей дома Индра — золотые и зеленые знамена. Альбард подозревал, что они реют выше его собственных.
Неприкрытая попытка затмить славу дома Девайнов.
Подобная дерзость не должна была остаться без ответа, и Альбард почувствовал, как системы вооружений «Бича погибели» отреагировали на его воинственные мысли. Внутри его души постоянно смешивались злость, неуверенность и паранойя, подталкивающие к неистовому нарциссизму — инфекции, недавно появившейся на сенсориуме.
В сердце «Бича погибели» таилось нечто змееподобное и сладострастное, жуткое, но соблазнительное. Альбарду захотелось познать это, и он скользнул по нему своим разумом.
В ответ нахлынула объединенная ярость бывших пилотов рыцаря. Реакция страха. Альбард судорожно глотнул воздуха, когда сенсориум поплыл от помех, фантомных образов и жестоких отголосков былых войн. Система произвела очистку, но она немного запоздала. Инфекция внутри сенсориума просочилась внутрь воспоминаний «Бича погибели», переплетая их с забытыми унижениями и ложным величием.
Альбард услышал шипящий смех. Его травмированный разум пытался отделить настоящее от памяти, однако области мозга, необходимые для полного взаимодействия, были необратимо повреждены сорок три года назад. В сенсориум хлынули его собственные воспоминания, смешивавшиеся с давно завершенными войнами и воображаемыми убийствами. Он втягивал ядовитую инфекцию в себя, выпивая ее залпом, будто вино.
Сенсорное отображение окружавшего его поля боя размывалось и искажалось, словно медленно перенастраивающаяся трансляция пиктов, где одна картинка затухает, а другая вплывает в фокус.

То, что когда-то было упорядоченным имперским лагерем с механически построенными укрытиями, складами боеприпасов, топливными хранилищами и точками сбора, превратилось в нечто совершенно иное. Туда-сюда маршировали люди в колетах из вываренной кожи и в железных шлемах с забралами. У некоторых были блестящие хауберги из железной чешуи. Они несли на плечах длинные мечи с железными клинками и секиры, мрачно вышагивая в ногу. Возле их ног лязгали зубами сотни охотничьих гончих, которых псари подгоняли вперед кнутами. 
Карронады с драконьими пастями, тысячами тянувшиеся по склонам холмов, извергали громовые удары. Окопавшись среди плетеных габионов и земляных валов, стрелковые академии Роксии и Киртро привезли свои лучше кулеврины и мортиры, чтобы покарать врагов картечью и снарядами. Разноцветные флаги хлопали в сталкивающихся термических токах воздуха над голодными до пороха орудиями. 
Артиллеристы потели и тяжело дышали, выгоняя своих железных чудовищ на огневые позиции, прочищая стволы и загоняя в них свежие пороховые заряды. Широкогрудые тазхарские рабы поднимали тяжелые каменные шары. 
Пушки впечатляли, однако это было ничто в сравнении с великолепием рыцарского воинства. 
Невероятные воители в полных доспехах ехали на могучих боевых конях в фантастических попонах, изображающих вставших на дыбы зверей, которых не видели на Молехе уже на протяжении поколений. 
Альбард повернулся, чтобы взглянуть на едущих рядом с ним рыцарей. 
Кузены, племянники и дальние родственники — все из рода Девайнов. Они ехали на битву верхом на широкогрудых боевых конях, однако ни один из их скакунов не мог сравниться с золотистым жеребцом, на котором ехал он сам — зверем с огненной гривой и широкими, сильными плечами, королем среди лошадей. 
— Братья мои! — выкрикнул Альбард, позволив райской змеиной отраве добраться до каждого из них. — Узрите, что вижу я, и ощутите то, что чувствую!
Некоторые сопротивлялись, некоторые почти устояли, однако в конечном итоге сдались все. Их тайные желания и амбиции подпитывали инфекцию, и та забирала каждый обрывок их похоти, вины или горечи, превращая в нечто худшее.

Он повернулся в седле, глядя на эмблему в виде двух молний, развевающуюся на древке его знаменосца. Древний герб самого Владыки Бурь пылал в лучах дневного солнца. Знак был столь ярким, что освещал поле боя на сотни метров во всех направлениях. 
Это было Его знамя. 
Он был Владыкой Бурь, а эти рыцари — теми же самыми ваджрами, что ехали вместе с ним по Фульгуритовому пути столько веков назад! Его заполнило неистовое ощущение собственной значимости, и он ударил шпорами. «Бич погибели» двинулся сквозь полки пехоты, и Владыка Бурь увидел в клубящихся облаках пушечных выстрелов громадное и чудовищное создание. 
Титанический зверь, колосс нечеловеческих масштабов. 
Его покрывала черно-белая чешуя. Он громогласно ревел. 
Пожиратель миров. 
Это и был тот враг, которого его призвали сразить. 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ПРИЗРАКИ

Глава 20
БИТВА ПРИ ЛУПЕРКАЛИИ

«Громовой ястреб» разбился. Выпотрошенный остов продержался ровно столько, сколько требовалось, чтобы доставить их на землю. Ему уже не суждено было взлететь, но кого это заботило? Абаддон, пошатываясь, вышел из пламени и останков на месте крушения, рассылая вызовы юстаэринцам.
Двое определенно мертвы, один не отвечает.
Итак, будем считать, что мертвы трое. Примерно этого он и ожидал при таком приближении к пушкам горы Железный Кулак. Им предстояли еще большие потери к моменту, когда они захватят траншеи и бункеры, рассыпанные, словно стальная плесень, по подножию и нижним отрогам. К горе мчались десантно-штурмовые корабли, от их пусковых установок прокатывались залпы ракет «Тайфун», штурмовые пушки и болтеры «Ураган» строчили снарядами.
Пространство над головой рассекали полосы огня артиллерии и противовоздушных орудий. Взрывы, зенитные выстрелы и непрерывный рев пушек сопровождались неослабевающим ливнем пыли и тлеющих сигнальных ракет. В «Грозовых орлов» было сложнее попасть, чем в «Громовой ястреб», однако огромный объем огня, исходящего с горы, с каждой секундой сбивал все больше из них.
По низким предгорьям были разбросаны останки десятков десантно-штурмовых кораблей. Крушение не являлось целью плана, однако было более чем вероятным исходом и приемлемым риском. Пятьсот терминаторов построились среди пламени и дыма, исходящего от мест падения.
Имперские стрелки всерьез полагали, будто отбили воздушный штурм. Они ошибались. То, что воздушная машина упала, еще не означает, что находящиеся внутри воины мертвы.
Особенно, если эти воины — Сыны Хоруса.
Слева от Абаддона на скалы рухнул «Грозовой орел». Над обломками поднялся гриб взрыва боеприпасов. Из окружившей его круговерти черного дыма возник Фальк Кибре.
— Ты вообще разбивался? — поинтересовался Абаддон, увидев, что на доспехе Головореза нет повреждений от огня или удара.
— Нет. Пилот высадил нас под прикрытием откоса, — сказал Кибре, указав комби-болтером. — Пятьсот метров к востоку.
— Клянусь, ты самый удачливый ублюдок из всех, что я когда-либо встречал, — произнес Абаддон. Его скрежещущий голос был лишен той веской интонации, которой когда-то обладал. Огненный Ангел Императора лишил его этой черты, начисто выжег ее, оставив ему этот хрип горгульи. Если не считать нескольких синяков, Головорез вышел из той стычки невредимым.
— Чем больше я дерусь, тем удачливее становлюсь.
Абаддон кивнул. Он сверился со счетчиком в углу визора.
Четыре минуты.
Дым и пыль от бьющихся десантно-штурмовых кораблей все еще скрывали их присутствие, однако этому оставалось длиться недолго. Грохот артиллерии на равнине нарастал. Более тяжелые орудия оставались позади — главные ударные волны еще не достигли цели.
— Все до сих пор в силе? — спросил Кибре.
— Похоже на то.
— Тогда нам лучше найти какое-нибудь укрытие.
— Вон тот утес впереди?
— Не густо.
— Лучшее, что я вижу.
Абаддон кивнул и открыл канал связи с юстаэринцами.
— Новая позиция для штурма, — произнес он. — Двигайтесь на мой маркер и не поднимайте свои проклятые головы.
— Вдохновляюще, — заметил Кибре. — Теперь понимаю, почему Луперкаль сделал тебя Первым капитаном.
— Сейчас не время вдохновлять, — отозвался Абаддон. — Сейчас время надеяться, что проклятые механикумы не промажут.

«Вар Зерба» была одной из старейших защитных платформ на орбите Молеха и за десятки лет накопила внушительный арсенал. Торпедные блоки, ракетные шахты, коллимирующие бозерные орудия и бесчисленные батареи макропушек создавались, чтобы полностью разбивать атакующие флотилии.
Однако подобное вооружение также было способно бить и по планетарным целям.
Эзекиль Абаддон захватил «Вар Зерба» практически нетронутой, и фрегаты «Копье Селенара» и «Сожаление бесконечности» едва не сожгли свои реакторы, пока перетаскивали ее с геостационарной позиции над океанами Молеха к точке ровно над агропоясом к северу от Луперкалии.
Западнее поля боя, чтобы учесть вращение планеты, но все же идеальное положение для удара сверху.
Орбитальные обстрелы не являлись изощренным оружием, равно как и избирательным. Практически никому не доводилось слышать, чтобы их применяли в ходе боевых операций. Огромный объем огня был бы слишком опасен, слишком непредсказуем и слишком разрушителен, пойди что-нибудь не так. Отказа боеприпаса, вспышки атмосферного разряда или простой ошибки в расчете хватило бы, чтобы направить артиллерию, способную сравнивать города с землей, мимо цели.
Однако когда целью выступала крупнейшая гора Молеха, риск, вероятно, можно было счесть допустимым.

Кровники стояли на коленях, обнажив мечи и вонзив их в землю перед собой. Все воины помазали багряные пластины брони черным и ждали, пока надзиратель Серкан ходил среди них, растирая пепел по крылатым каплям крови на наплечниках. Пока снаряды падали на надвигающуюся орду, он предлагал каждому из воинов толику собственной мудрости и выслушивал их последние слова.
Ни у кого не было никаких иллюзий на тему того, что это может стать чем-то иным, нежели последним боем. Дразен Акора знал, что не доживет до следующего восхода солнца, однако эта мысль не слишком его тревожила. Не было никакого сомнения, что это Кровавые Ангелы убили имперских солдат в джунглях, пусть даже он и не мог объяснить, как это произошло.
Они не просто убили невинных и охотились, будто звери, но еще и не исполнили свой долг быть примером всего хорошего и благородного, что есть в легионах. Магистр войны уже запятнал честь легионов так, что никто им больше не поверит, и Кровавые Ангелы позволили себе стать частью этого.
Кровники прибыли на Молех, чтобы сражаться, однако на это поле боя они явились, чтобы умереть.
Вит Саликар встал, и позади него поднялись на ноги девяносто шесть Кровавых Ангелов, каждый из которых отсалютовал своим клинком небу. Не врагам, те были недостойны какого-либо признания. Это был последний салют Императору и Терре, Сангвиник и Ваалу.
Саликар отчистил свой силовой меч от грязи при помощи промасленной тряпки, и Акора увидел, что с тыльника в виде капли крови свисают личные жетоны. Акоре не требовались психические силы, чтобы ощутить связанное с ними бремя вины. Ржавчина и несомненный запах крови смертных говорили сами за себя.
Саликар заметил его взгляд и убрал клинок в ножны. Жетоны загремели о чехол из кожи и железа.
— Вы все еще собираетесь это сделать? — спросил Акора.
— Собираюсь, — подтвердил Саликар. Он сжал кулак и вскинул согнутую в локте руку. Десять бронетранспортеров «Носорог» запустили двигатели, извергая масляный дым и сотрясая землю.
— Тебе не следует пытаться меня переубедить, Акора. Я не собираюсь очернять этот миг необходимостью тебя строить.
— Я не собираюсь делать ничего подобного, — ответил тот, хотя мятежная мысль уже мелькала у него в голове. Он немедленно избавился от нее. Его силы были велики, однако не настолько, чтобы переломить такую каменную волю.
— Вы верите, что это наказание? — спросил Акора.
— Да, — ответил Саликар.
— Вы ошибаетесь, — произнес Акора, положив руку на полускрытый символ легиона на наплечнике командира. Фамильярный жест, если не сказать слишком фамильярный. Они с Саликаром были боевыми братьями, однако далеко не друзьями.
Саликар глянул на руку Акоры.
— Тогда что же это такое?
— Это правосудие.

— Пошли! — закричал Аксиманд.
Третье отделение вырвалось из-за укрытия, перемещаясь и стреляя, пока коготь дредноутов Унгерран вел огонь из пушек и ракетных установок. Стремительные залпы крупнокалиберных снарядов и выписывающих спирали ракет ударили по линии решетчатых укреплений. Заполненные щебнем и сложенные, будто детские кубики, те представляли собой идеальные временные сооружения.
Временные или нет, а преодолеть их чертовски сложно.
Позади него, среди огней на месте падения или жесткой посадки дымились «Грозовые птицы». Около пяти сотен Сынов Хоруса хлынули на изрезанную местность плоскогорья Унсар менее чем в сотне метров от ступенчатой обороны.
Неважно, откуда велся штурм — с земли, моря или воздуха, — последние сто метров всегда было необходимо пересечь воинам, желающим сойтись с врагом в лоб.
Фланг имперского фронта располагался на подножии гор и тянулся прочь плавным полумесяцем, пока не доходил до громадного пика горы Железный Кулак.
Двадцать километров между этим и тем местом представляли собой цельную линию имперских танков и пехоты. Хорошо окопавшиеся, хорошо расположенные и, судя по всему, под хорошим руководством. Над линиями плыли желтушные облака дыма — выбросы имперских пушек, смешанные с разрывами снарядов тяжелой артиллерии Луперкаля.
Титаны вели поединки при помощи орудий, способных равнять с землей города. Грохот их шагов ощущался даже здесь. «Император» посреди строя не перемещался. Его верхняя секция поворачивалась ровно настолько, чтобы навести апокалиптическое вооружение. Каждый выстрел пушек пробивал в армии магистра войны кровавые раны. Сотни гибли от каждого заряда орудия «Адская буря», и еще сотни — от ярости плазмы аннигилятора. Ракеты, лазерные заряды и ураганы огня болтеров окутывали верхние башни и бастионы дымом.
«Император» без посторонней помощи потрошил армию Луперкаля.
Или, по крайней мере, ее смертную часть.
Внимание Аксиманда отвлекла от титана-разрушителя яркая вспышка у его основания. Окрашенные багряным «Носороги» рванулись вперед клином, чтобы рассечь наступление надвое. Славная атака на вражеские порядки, на которую осмелились бы только воины легиона.
— Дерзко, но глупо, — прошипел Аксиманд. Вражеское воинство было слишком огромно, чтобы его разбило на части столь малое количество воинов, пусть даже это были воины уровня Кровавых Ангелов.
Шипение прошедшего мимо лазерного заряда вернуло его к собственному бою.
— Туда, — заорал Аксиманд, указывая на основание ступенчатого выступа, где шквал ракет «Грозовых птиц» рассек усиленную решетку. Щебень грозил высыпаться наружу. Требовалась лишь небольшая помощь. — Отделение Ориуса, обрушьте эту стену! Бэлар, займи ее, когда пробьют.
Со скальной полосы слева от Аксиманда протянулись дуги инверсионных следов очереди ракет. Громадный взрыв разметал укрепления как щебень. Разбитые скалы осыпались дождем колотого камня и обломков. Пыль от взрыва еще не успела развеяться, а отделение Бэлара уже пришло в движение. На утесе наверху, куда высадились чисто штурмовые подразделения Аксиманда, полыхнули прыжковые ранцы.
По ним ударили выстрелы. Шестерых сбили на лету, когда они еще не достигли верхней точки управляемого прыжка.
— Вы это видели? — спросил Йед Дурсо.
— Видел, — сказал Аксиманд.
— Это сделали не смертные солдаты.
— Согласен, это легион.
Стучащие пушки ударили по укреплениям, откуда были сделаны выстрелы, но Аксиманд знал, что они никуда не попали. Если он не ошибался насчет того, кто там находится, те уже сменили позицию. Отделение Бэлара приземлилось прямо перед установленными блоками и согнуло ноги для еще одного прыжка.
Земля взорвалась полосой пламени, когда сдетонировала линия мелта-мин с дистанционной активацией.
Аксиманд нырнул назад, авточувства отключились, чтобы защитить его от вспышки, которая практически испепелила отделение Бэлара. В воздух поднялся один-единственный воин, но только его верхняя половина. Сбоящие ускорители унесли его труп за стену.
— Дистанция как раз такая, чтобы понадобилось два прыжка, — прошипел Аксиманд. — Они знали, что штурмовикам понадобится там приземлиться.
— Определенно легион, — заметил Дурсо.
— Не Кровавые Ангелы, — отозвался Аксиманд, что оставляло лишь один вариант. — Здесь Ультрамарины.
— Третье отделение на позиции, — передал по воксу Дурсо. — Унгерран готовы.
— Ударьте по ним всем, что есть, — произнес Аксиманд. — Максимальное подавление. Мы возьмем эту стену сами.

Первым симптомом надвигающегося обстрела стало давление внутри шлема Абаддона. У него заныли зубы, а визор потускнел, ожидая удара.
— Ты смотришь вверх? — поинтересовался Кибре. — Ты хочешь ослепнуть?
— Как часто тебе удается оказаться настолько близко к такой потрясающе разрушительной огневой мощи?
— Даже одного раза слишком много.
Абаддон ухмыльнулся. Это было так для него нетипично, что он сам удивился. После ранения у него было чрезвычайно мало поводов для смеха. Пламя ангела не просто лишило его голоса, но еще и осталось непрерывно тлеть в костях. Как подземный пожар, который никогда не вырывается наружу, но продолжает все гореть и гореть, даже когда не остается пищи для его поддержания.
— Думай об этом так, — произнес Абаддон. — Когда произойдет удар, мы либо пройдем прямо по руинам, либо будем мертвы. В любом случае, если я умру, Луперкалю понадобится кто-то на место Первого капитана.
— Я не хочу получать его таким образом.
Сентиментальность Кибре разозлила Абаддона.
— А как еще, по-твоему, ты его получишь?
Кибре не ответил, и Абаддон перевел взгляд на небо. С момента начала вторжения небеса Молеха раздирали электрические бури и бушующие атмосферные возмущения. Низкие облака шипели, словно перегружающиеся генераторы. Наконец, они взорвались, будучи не в силах сдержать буйство энергии внутри.
Между ними и самыми высокими из пиков горы протянулись ветвящиеся узоры синего свечения, словно опорный пункт был гигантским громоотводом. Столкновение с истощающимися пустотными щитами с визгом заполнило небо расходящимися масляными пятнами света. Молнии плясали на незримом барьере, с каждым ударом отодвигая его.
И с каждым пронзительным разрядом пустотные Щиты приближались все ближе к пределу прочности. Словно пузырь, растянутый до максимума, они издали вопль и лопнули. В небо ударил микрошторм, генераторы сдетонировали от отдачи, и вокруг горловины горы взметнулись гейзеры взрывов.
Но это было лишь предвестье.
Глянцевитые столпы лазеров коснулись горного пика, всверливаясь вглубь скалы. В небеса рванулся перегретый пар. Брызги раскаленного камня увенчали высокий пик золотистой огненной короной.
Однако даже это являлось только прелюдией.
Торпедные залпы и снаряды макропушек, запущенные с «Вар Зерба» на сверхвысоких скоростях, пробились сквозь облака при помощи лазеров. Защитные орудия горы пытались их сбить, но катастрофический взрыв системы пустотных щитов вывел из строя почти все когитаторы целенаведения.
Орбитальные боеприпасы, созданные для проникновения в подземные бункерные комплексы, врезались в гору, нанося удары в шахты, пробуренные орбитальными лазерами. Гора Железный Кулак была укреплена, чтобы выдержать бомбардировку с воздуха или огонь наземной артиллерии, но обстрел с орбиты был на много порядков мощнее всего, что предвидели строители Легио Круциус.
Верхние пятьсот метров горы просто исчезли.
Боеголовки лишь чуть слабее атомных ударили глубоко в ее сердце, раздирая внутреннюю структуру пустотелой горы адской пламенной бурей. Огромные адамантиевые опоры сгибались и плавились от температур, обычно встречающихся в ядрах звезд. Балки жесткости и несущие своды обрушились, и вся гора содрогнулась от каскада нарушений структурной устойчивости.
Массив внешней части горы падал внутрь, образуя пылающую кальдеру. Гора Железный Кулак рушилась, словно скульптура из песка, скорость распада увеличивалась с каждой секундой разрушения. Многокилометровые шлейфы взрывных газов и тучи пыли вздыбились пронизанным огнем грибовидным облаком.
Ударная волна от попаданий и мгновенного уничтожения целой горы разошлась серией толчков сейсмических волн давления. Абаддон крепко ухватился за скалу, как будто земля пыталась его стряхнуть. Зев новосотворенного вулкана изрыгал камни и пламя.
Вниз хлынула лавина обломков, миллионы тонн раздробленного камня и стали. Сокрушительный вал, похоронивший скопления имперских укреплений вокруг горы под сотнями метров щебня.
— Первая рота, — произнес Абаддон, когда ударные волны начали рассеиваться.
Пять сотен терминаторов поднялись из-за укрытия и двинулись в адскую бурю, окружавшую гибель горы.

Вит Саликар ехал во главе Кровавых Ангелов. Двигатели его багряного «Носорога» ревели, словно мезоскорпион на жаре. Он отдал технодесантникам приказ перегрузить их. Через считанные минуты они выгорят, металл заскрежещет по металлу, наружу вырвется пламя из лопнувших под давлением линий подачи масла. Это не имело значения. Этим «Носорогам» после исполнения задачи уже никогда не понадобится двигаться.
— Конец для всех нас, — произнес он.
Позади них, там, где уже треснули распределители топлива, оставались пылающие следы. Пламя быстро распространялось по полям, и сзади поднималась стена дыма и огня.
Теперь они не могли отступить, даже если бы захотели этого.
Фронт предателей представлял собой цельную стену из плоти и железа, танков и марширующих солдат, которая тянулась насколько хватало зрения. Задние ряды скрывались в клубах дыма от грохочущей артиллерии. Трещали выстрелы, земля покрывалась воронками от разрывов.
Выстрелы били по дополнительно усиленному скату его «Носорога», но не пробивали его. Заряд лазера зацепил наплечник, превратив в стекло пепел и грязь, размазанные поверх эмблемы легиона. На капле крови образовалась глянцевитая корка.
Он посмотрел налево и направо. Дразен Акора и апотекарий Вастерн, как и он, ехали в башенках своих «Носорогов», а надзиратель Серкан присел на крыше своей машины, как дикие вожди племен Ваала Секундус на своих колесницах в минувшие эпохи.
— За Императора и Сангвиния! — выкрикнул Саликар, и спаренные болтеры на крыше «Носорога» открыли огонь. Нескольких предателей в сознательно изодранной форме Армии и украшенных фетишами шлемах снесло с ног.
Он наметил себе цель: армейская «Химера» с Оком Хоруса, намалеванным умброй на переднем скате. Позади нее реяло знамя из рваной ткани с изображением истекающего кровью орла. Машина командующего или офицера.
Двигатель за спиной Саликара заглох с резким ударом и глухим мощным стуком. Капитан почувствовал привкус горящего прометия и смазки. Машина передала на траки последний импульс энергии, и ее заклинило с ужасающим лязгом раскалывающегося металла и рвущихся шестерней.
«Носорог» в лоб столкнулся с раскрашенной «Химерой». Металл прогнулся и деформировался. Более тяжелая машина Космического Десанта разнесла фронтальную секцию «Химеры», как будто та была сделана из фольги. Саликар прыгнул с крыши «Носорога», спровоцировав столкновение, чтобы попасть вглубь вражеских рядов.
Чешуйчатый плащ трепетал позади него, словно золотые крылья. Капитан Кровников пролетел по воздуху и обрушился среди атакующих предателей. Его меч сделал взмах, лезвия полыхнули янтарным пламенем. Люди погибли.
У него за спиной шипованный отбойник «Носорога» расчленил вражескую машину, будто труп на мясницком столе. Повалил черный дым, штурмовые люки распахнулись, и наружу хлынули Кровавые Ангелы. Они врезались в разрозненных предателей, снося тех с дороги ударами каплевидных щитов и короткими колющими выпадами своих мечей.
Саликар перемещался и убивал с изяществом и красотой, словно танцор, каждое движение которого казалось отрепетированным по сравнению с противниками. Смертные пытались сразить его, но его движения были слишком быстрыми, слишком пластичными и слишком красивыми. Озаренное огнем лезвие вспарывало тела, отделанный золотом пистолет изрыгал выстрелы по головам при каждом нажатии на спуск.
По его груди и плечам били выстрелы. Некоторые даже поражали солдат, с которыми он сражался. Они знали, что не могут биться с Саликаром на равных, и пытались убить его любыми возможными способами. Он не переставал двигаться, собирая вокруг себя как можно больше врагов. Если они планировали его застрелить, для этого им предстояло убивать своих же людей.
Кровавые Ангелы образовали клинья закованных в красное убийц, ведомых своими командирами. Надзиратель Серкан пробился через группу раздетых по пояс воинов, плоть которых покрывали шрамы от клинков ножей. Его украшенный орлиными крыльями символ власти наносил им новые раны, но этим уже не суждено было зажить.
Аликс Вастерн, апотекарий, знавший каждый дюйм человеческих тел и восстанавливавший их всю свою жизнь, теперь прилагал все силы для их уничтожения.
Дразен Акора сражался чудовищным двусторонним топором, прорубая красный проход сквозь отделение аугментированных солдат, облаченных в плащи из кожи с кровавыми прожилками и вооруженных, как техноварвары, некогда воевавшие среди разрушенных адских пейзажей Старой Земли.
Саликар проталкивался через толпы сгрудившихся солдат, чтобы объединиться с ним. Капитана не коснулся ни один клинок, однако лазеры и пули долбили по броне и вгрызались в нее. В любом другом бою целью было бы расчищать место. Перемещаться, находить разрывы между противниками и упиваться убийством. Здесь же задача состояла в том, чтобы заполнять это пространство их плотью, превращать их в щиты.
Со всех сторон вражеская атака продолжалась в том же темпе. Мимо с ревом двигались «Химеры», направлявшиеся к гранд-армии Молеха Тианы Курион. Несмотря на всю свою внешнюю дикость, армия магистра войны была дисциплинирована.
Саликар обезглавил двух смертных, державших тяжелый болтер, и пнул третьего, на груди которого находился подрывной заряд. Смертному раздробило ребра, и он взлетел в воздух. Переносимый им заряд сдетонировал, оторвав спонсон ближайшему боевому танку. Тот завертелся и через мгновение тоже взорвался.
Саликар опустился на колено, когда по нему прокатилась ударная волна.
Он поднялся на ноги и двинулся дальше. Его, наконец, догнал почетный караул. Они бросили щиты. Защита теперь стала несущественна, значение имела лишь атака.
Остроконечные формации Кровавых Ангелов соединились, образовав одно общее острие атаки прямо сквозь вражеский центр. Примерно четверть воинов Саликара была мертва. Огромный объем огня сделал то, чего не могло добиться индивидуальное мастерство противников. Те бежали от его увлажнившегося клинка. По рукам и ногам щелкали выстрелы.
На дисплее визора мерцали предупреждения, но они его не заботили. Сегодня он должен был умереть, и этого не могло изменить никакое предостережение.
Теперь рядом с ним сражался Дразен Акора, лезвия топора которого блестели от красной влаги. Заместитель заметил его и отрывисто кивнул. Единственное, что можно было позволить себе среди буйства схватки. Саликар ответил тем же и увидел, что смертные перед ним превратились в силуэты на фоне адского огня.
Акора издал вопль и рухнул на колени, топор выпал у него из рук. На него навалилась масса тел, тычущих ножами, винтовками и мечами. Саликар колол и рубил, отгоняя отребье. По спине хлопнул выстрел, более тяжелый заряд. Он пошатнулся. Еще один зацепил шлем, и он упал на одно колено.
Саликар протянул руку и схватил Акору за наплечник.
— Вставай, брат, — скомандовал он.
Акора поднял глаза.
Его шлем заволокло потрескивающими линиями энергии, а линзы лучились внутренним светом. Кроваво-красным сиянием поразительного артериального оттенка.
— Оно здесь, — выкрикнул Акора. — Спаси нас Трон, оно здесь!
Саликар вскочил на ноги. На него нахлынула неистовая ярость, смертоносное бешенство, подобного которому он никогда не знал.
Нет, это было не так.
Однажды ему доводилось познать такое.
Несколько месяцев назад в Кушитских джунглях. Красная пелена невообразимой ненависти и ярости, необузданная злоба миллиона душ. Все враждебные мысли и первобытные порывы, получившие полную свободу.
Саликар судорожно выдохнул с дикой свирепостью.
Перед ним сквозь огонь двигалась фигура, воин трансчеловеческих пропорций. Его почерневший красный доспех окутывало пламя.
Хуже того, его доспех был таким же, как у Саликара. Несмотря на обвивающее ее пламя, обжигавшее глаза, крылатую каплю крови на наплечнике было ни с чем не спутать.
Чем бы ни являлось это существо, когда-то оно было Кровавым Ангелом.
Оно парило в метре над окровавленной землей, позади него волочились цепи. Его лицо представляло собой обожженный кошмар с вечно пылающей плотью, которая почернела от огня и туго натянулась в предсмертной гримасе панической злобы. В одной руке оно держало отсеченную голову, принадлежавшую надзирателю Агане Серкану.
— Узрите нашего сородича,   — произнесло оно, и Саликар почувствовал, как под шлемом у него из ушей потекла кровь.
Собравшиеся вокруг смертные попадали на колени. Они больше не пытались убить его, а молились чудовищному порождению преисподней. Саликару хотелось прикончить каждого из них. Не сражаться с ними, не убить их, а забить. Хотелось омыться их кровью, снять с себя броню и размазать по обнаженному телу их внутренности.
Он бы пожрал их сердца. Высосал бы мозг из костей. Глаза были бы сладостью, кровавым нектаром. Саликар утратил все дарованные цивилизацией порывы и увидел, как утопает в крови убитых им, и каждый забранный череп выстилает его путь к бессмертию.
— Вот чего вы все хотите, Вит,   — произнес падший ангел, протянув к нему руку. — Примите это. Ваши братья уже испили из кровавой чаши, которую я им предложил на Сигнусе. Теперь они убивают во имя меня. Без сожалений утоляют свою жажду крови. Я знаю, что ты ощутил отголоски того мига в этой резне, Вит. Не вини себя, прими ангела-убийцу внутри тебя. Присоединись к своим братьям. Присоединись ко мне.  
Саликар почувствовал позади себя чье-то присутствие и неохотно отвел взгляд от демонической твари. Рядом с ним стоял Дразен Акора, одной рукой державший перед собой топор, будто талисман.
— Нарекаю тебя порождением варпа! — выкрикнул Акора. Колдовское свечение из-под шлема распространилось по его телу и окутало лезвия топора.
— Я — Круор Ангелус, Красный Ангел!   — возопила обвитая пламенем мерзость, и из ее перчаток вырвалась пара пламенеющих мечей. — Склонись предо мной!  
Апотекарий Вастерн встал между Красным Ангелом и своим капитаном.
— Я тебя знаю, — произнес он. — Ты — Мерос из Кровавых Ангелов. Мой боевой брат из Хеликс Примус сейчас и всегда. Никакая сила в Галактике не способна разорвать эти узы!
— Я — пламя ярости, темное желание, красная десница и обрыватель жизней!   — сказала тварь варпа. — Мероса давно нет. Они с Тагасом зажгли во мне пламя души, но кровь в моих жилах — это дух и порча вашего примарха.  
Саликар силился сдержать свою ярость и не поддаться ее красному искушению. Каждый из фибр его воли истощался, выгорая в пепел внутри разума. Было бы легко сдаться, покориться и принять свою внутреннюю жажду крови.
Акора протянул руку и положил ладонь на наплечник Саликара. На фульгуритовой молнии, вырезанной в пепле, замерцало и заплясало золотистое свечение. Саликар втянул в легкие большой глоток воздуха, словно утопающий, который наконец-то достиг поверхности.
Он моргнул, прогоняя кровавую дымку, заслонившую зрение. Сорвал шлем и отшвырнул его в сторону. Обоняние заполонило зловоние поля боя: кровь и вспоротое мясо, моча и грязь.
Его Кровавые Ангелы стояли на коленях в грязи вокруг, глядя на него в поисках указания. Их окружали предатели, которые смотрели на них, как на воплощения убийства и резни, как на новообретенных богов. Мысль, что подобные отбросы могут чтить их, вызвала у него тошноту.
Свет пламени отразился в личном жетоне, примотанном к тыльнику меча Саликара. И то, что раньше было виной, стало обещанием спасения.
«Мы — Кровавые Ангелы.
Мы — убийцы, жнецы плоти.
Но мы не душегубы, не дикари».
Вит Саликар повернулся, чтобы его увидели все воины. Он перевернул свой меч, и они встретились с ним взглядами. Они знали. Они поняли. Они развернули свои клинки так же, как и он.
— Присоединяйтесь ко мне,   — сказал Красный Ангел. — Станьте моими кровопускателями.  
— Никогда, — произнес Саликар и вогнал гладий себе под основание челюсти так, что тот вышел наружу через темя.

Два «Пса войны» из Интерфектор, лязгающая машина под названием «Лохон» и хромающий зверь, именуемый «Кровавая пелена», создали огневую поддержку. Аксиманд и Пятая рота атаковали под прикрытием стремительного урагана турбовыстрелов и снарядов «Вулканов». Фрагменты решетчато-блочной стены уже подались. Новорожденный вулканический взрыв на дальнем фланге обрушил незакрепленные блоки с вершины импровизированной баррикады, и огонь двух «Псов войны» довершал дело.
— На ту сторону! — крикнул Аксиманд. — Устройте им бой.
Сыны Хоруса петляли среди щебня, некоторые стреляли от бедра, другие останавливались, чтобы прицелиться. Аксиманд не делал ни того, ни другого. Он крепко прижимал свое оружие к груди. Скорость была его лучшим шансом добраться до укреплений живым.
Над головой мелькнули два реактивных мотоцикла «Ятаган», обстреливавшие защитников из тяжелого болтера на бреющем полете. По другую сторону блоков прокатились взрывы. Реактивные мотоциклы резко повернули, сбрасывая скорость ради быстрого разворота.
Аксиманд понял: ошибка. Наверху справедливо то же, что и внизу.
Скорость означала выживание.
Вверх ударили выстрелы чего-то скорострельного, сбившие половину «Ятаганов», однако три более крупных штурмовых спидера продолжили дело рявкающим огнем лазеров. К небу рванулся взрыв, за которым быстро последовал еще один. Спидеры преследовал обстрел, но теперь «Ятаганы» снова оказались на рубеже для атаки и не щадили защитников.
Издаваемый титанами грохот заставил Аксиманда глянуть вверх как раз вовремя, чтобы увидеть, как «Лохон» наступил на дальний участок стены. Посыпались обломки, и Сыны Хоруса толпой бросились в брешь. «Кровавая пелена» тенью следовала за своим порывистым кузеном, ведя огонь контролируемыми очередями «Вулканов». Выброшенные гильзы извергались из задней части оружия водопадом металлолома.
За «Псами войны» следовало «Безмолвие Смерти», «Разбойник» с выжженными на панцире глубокими бороздами. Он получил повреждения в битве за Молех, и один из рубцов ожогов наделял кабину пилота кривой гримасой.
Титан напряг ноги, создавая впечатление, будто он слегка присел, словно собирающееся испражниться животное.
— Ложись! — заорал Аксиманд, присев и прижав шлем к груди, насколько мог. Бластер и мелта-пушка «Разбойника» выстрелили с визгом рвущегося воздуха. Трассы полыхнули мгновенной жгучей вспышкой света.
Доспех Аксиманда передал предупреждение о катастрофическом скачке температуры, который исчез практически сразу после появления. Гром перегретого воздуха прокатился по нему вместе с термальной ударной волной.
Краска на спине и плечах пошла пузырями.
Аксиманд выпрямился. Центр стены исчез. Апокалиптические взрывы расшвыряли остатки по сторонам, открыв дорогу пехоте.
Аксиманд побежал к пылающим остаткам стены, нащупывая дорогу в мареве раскаленного жара. Камень под ногами был расплавленным и стеклянистым. Температурные потоки сбивали авточувства, превращая те просто в струящуюся массу ложных сигналов цели.
Аксиманда швырнуло в воздух серией мощных взрывов.
Массированный огонь боевых орудий.
Он тяжело упал на оплавленные остатки блока, ранее бывшего частью укреплений. Он перекатился, доспех треснул в дюжине мест. Шлем раскололся посередине. Аксиманд сорвал его и попытался подняться на ноги. Казалось, будто внутренности раздавило штурмовым кулаком титана «Полководец». Ударная травма. Легкие силились сделать вдох. Когда им это удалось, тот оказался обжигающим и болезненным. Аксиманд чувствовал вкус жженого мяса, опаленного металла и камня.
Повсюду вокруг лежали мертвые Сыны Хоруса — расколотая броня и сварившаяся плоть. Йед Дурсо поднялся на ноги, держась за кисть руки так, будто рисковал ее потерять. Аксиманд увидел, что поперек остатков стены лежит «Пес войны» из Интерфектор. Ему разорвало один бок, механические внутренности выпали наружу, а экипаж превратился в жженое пятно на внутренней стороне панциря.
«Кровавая пелена» или «Лохон» — он не мог сказать наверняка.
Порожденные паром призраки делали видимость дальше сорока метров нелепой. Глаза Аксиманда жгло от едких испарений осадка после выстрела мелты. В дыму двигались фигуры. Высокие, размашисто идущие. Низко сгорбившиеся и несущиеся сквозь гейзеры перегретого воздуха.
Рыцари. По меньшей мере, дюжина. Аксиманд попытался вспомнить документы по расстановке сил, которые читал.
Зелено-синяя символика, увенчанная огнем гора. Дом Кошиков. Обитающий в аркологии дом, низкотехнологичные ресурсы. Согласно оценке, максимум шесть рыцарей. Уровень угрозы: средний.
Свернувшаяся змея над оранжево-желтым полем. Дом Тазхаров, южная степная знать, известная свирепостью и коварством. Согласно оценке, всего восемь рыцарей. Уровень угрозы: высокий.
Они шли парами: один движется, другой ведет огонь. Тяжелые стабберы прочесывали стены, а термальные пушки пронзали дым, словно яркие копья. Аксиманд на мгновение застыл, подумав, что они идут за ним, однако рыцари нацелились на более крупную добычу.
Позади него, словно молния, полыхнула вспышка пустотного щита, и рыцари направились к оставшемуся «Псу войны» и «Разбойнику». Неравная схватка, но когда это имело значение? Рыцари пронеслись мимо, за руины блочной стены. С их панцирей ревели охотничьи горны.
А затем Аксиманд увидел, кто на самом деле  идет за ним.
Закованные в кобальтово-синее с золотом легаты, на их шлемах белый поперечный гребень. Сияющие серебристые клинки обнажены. XIII легион. Ультрамарины.

Использование юстаэринцев в этом бою было тратой сил. От правого фланга имперцев ничего не осталось. Пепельные статуи, когда-то бывшие людьми, и погребенные остовы танков, превратившихся в печи-ловушки. Позиции артиллерии засыпало камнями, из наносов горячего пепла торчали перекрученные стволы «Василисков» и «Минотавров».
Скулящие выжившие умоляли вытащить их из-под скальных завалов, которые медленно зажаривали их насмерть. Абаддон не стал оказывать им милосердие пулей.
Он увидел стоящего на коленях «Полководца». Нижняя часть ног машины расплавилась и слилась с камнем горы. Титан пытался выправиться, согнув спину. В вертикальном положении его удерживали только руки-орудия, по локоть зарывшиеся в пепел. Два «Пса войны» лежали, распростершись на брюхе. Их кабины были расколоты, раненые скитарии исступленно копали, чтобы добраться до экипажа.
Терминаторы убили их, не сбавляя шага. Предстоял настоящий бой. Титан «Император» двигался дальше.

После Улланорской кампании Аксиманд много общался с воинами Ультрамара. Это было время напряженности между XVI и XIII легионами. Как и Белые Шрамы, Ультрамарины невольно выступили в роли приманки Луперкаля, когда Лунные Волки нанесли удар прямо в сердце империи зеленокожих.
Воины и Жиллимана, и Хана без доброжелательности восприняли, что их использовали как наживку, а слава досталась другим. Та кампания породила множество причудливых историй. Часть возвеличивала ее, часть принижала, но все сходились касательно эффектности одержанной победы, когда Император и Хорус сражались спина к спине. Аксиманд гадал, будут ли вообще пересказывать эту историю в грядущие годы.
Эзекиль был безжалостен, не слишком изящно насмехаясь над медлительными Ультрамаринами.
— Всегда опаздываете на битву, — ревел Эзекиль, расхаживая важно, будто павлин. Мечник-чемпион по имени Ламиад бросил ему вызов, и Эзекиль согласился. Он превосходил худощавого Ультрамарина ростом на голову, однако Ламиад уложил его на лопатки менее чем за минуту.
— Если тебе нужно драться с Ультрамарином, ты должен убить его быстро, — предупредил Эзекиля Ламиад. — Если он еще жив, значит ты — мертв.
Здравый совет, хотя до настоящего момента Аксиманд никогда не понимал, насколько здравый. Ультрамарины заметили угрозу, исходящую от «Безмолвия смерти», и отступили на позиции, подготовленные для такого случая. Практично, несомненно.
И теперь триста воителей в облачении синего цвета ясного неба и с ненавистью в сердцах налетели на разрозненных воинов XVI легиона. У Аксиманда имелось порядка четырех сотен, но они были раздроблены и рассеяны среди руин. В лучшем случае в его непосредственном распоряжении была сотня, возможно, сто двадцать.
Соотношение сил было в пользу Ультрамаринов.
Но когда подобное имело значение для Сынов Хоруса?
— Луперкаль! — закричал Аксиманд, выхватывая Скорбящего из заплечных ножен. Клинок блеснул в жестоком свете битвы. Нанесенные вдоль желобка рунические надписи засветились в предвкушении.
Сыны Хоруса стянулись на имя магистра войны. Аксиманд вскинул клинок к плечу и бросился на Ультрамаринов. Быстро уменьшающееся пространство между ними заполнилось зарядами болтеров. Броня трескалась, тела падали. Слишком мало, чтобы остановить волны.
Аксиманд наметил себе цель — сержанта с иззубренным мечом. Тот поразил его тем, что являлся полной противоположностью всему, за что стоял XIII легион. Убив этого легионера, он оказал бы примарху Жиллиману услугу — какой пример тот подавал своим воинам?
Зелень океанской волны и синева кобальта столкнулись с оглушительным треском доспехов и клинков. Полыхали пистолеты, сшибались клинки, броня раскалывалась. Аксиманд одним взмахом рассек сержанта Ультрамаринов от ключицы до таза. Такой остротой не обладало еще ни одно фотонное лезвие. Он махнул в обратную сторону и разрубил легионера в поясе. Воинства переплелись, превратившись в тяжело дышащую, рычащую толпу закованных в броню тел. Слишком близко и тесно для работы мечом. Аксиманд вогнал эфес в визор воина. Тот треснул, полетели искры. Выстрел из пистолета вышиб его.
У Йеда Дурсо сломался меч. Он вертелся среди схватки с двумя пистолетами. Стрелял, пользуясь случаем, в головы, в позвоночники, в глотки. Словно мастер пистолетного боя из ауксилии скаутов, он никогда не останавливался.
Бой был жестоким. У синих было преимущество, они сражались упорядоченными рядами, будто живая молотилка. Их клинки и пушки трудились без устали, словно Ультрамарины дрались под неслышимую диктовку невидимого мастера боя.
Это была война без героизма, без искусства.
Однако она приносила победу.
Уже находясь в меньшинстве, Сыны Хоруса сражались обособленно, каждый воин был героем своей собственной битвы. Но герои не могли победить сами по себе, им требовались боевые братья. Аксиманд видел, что их портило самомнение. Они явились на Молех, ожидая легкого боя. Это заставило их забыться, и XIII легион наказывал их за самоуверенность.
Аксиманд взревел и описал Скорбящим широкую дугу, расчищая пространство. Ультрамарины отступили от противоестественно острого лезвия.
— Сыны Хоруса, сомкнуть строй! — закричал Аксиманд. — Покажите этим восточным псам, как дерутся трущобные отморозки с Хтонии!
Воины собрались вокруг него. Слишком мало, чтобы не позволить выдавить себя с поля боя, шаг за шагом.
Аксиманда атаковал воин XIII легиона, вооруженный алебардой с длинным клинком. Листовидное острие мерцало от энергии. Это давало ему преимущество в дальности. Золотистый клинок сделал колющий выпад в направлении Аксиманда, и тот отскочил назад. Теперь Аксиманд увидел, что воин был знаменосцем, на его оружии с длинным древком раньше располагался флаг. Обгоревшие остатки безвольно свисали с плетеных красных креплений.
— Ты потерял штандарт, — сказал Аксиманд. — Тебе следует проткнуть себя этой своей пикой.
— Вы все здесь умрете, — произнес Ультрамарин.
Аксиманд отвел алебарду вбок клинком Скорбящего.
Он крутанулся, оказавшись в мертвой зоне, и разбил лицо Ультрамарина локтем.
Воин пошатнулся, но не упал.
— Если тебе нужно драться с Ультрамари…
Аксиманд вогнал Скорбящего в нагрудник знаменосца, крестовина ударилась о блестящую Ультиму на пластроне.
— Знаю, — произнес Аксиманд. — Убедись, что убил его.

Находясь в своем жарко натопленном военном шатре, Хору с наблюдал за гололитическим отображением разворачивающегося сражения. Когда ряды коленопреклоненных калькулус логи загружали в когитатор каждое новое обновление, Хорус отдавал отрывистые приказы вестовым из ауксилии скаутов, которые передавали их в вокс-шатры.
Снаружи шатра сотни «Носорогов», «Лендрейдеров» и «Громовых ястребов» готовились нести тысячи Сынов Хоруса в битву. Среди легионеров были расставлены оставшиеся титаны Вулканум, Мортис и Вульпы. Они были силой, способной учинить абсолютное разрушение, однако тоже ждали.
Малогарст стоял рядом с магистром войны, но после начальных выстрелов битвы мало что говорил. Хорус ощущал его замешательство, вызванное ведением сражения, при котором целая треть армии еще не вступала в бой. Хорус не вдавался в объяснения. Довольно скоро его мотивам предстояло стать очевидными.
— Юстаэринцы Эзекиля ожесточенно пробиваются к центру, — произнес Малогарст. — Уничтожение горы Железный Кулак полностью разбило левый фланг.
Чудовищные ударные волны при орбитальном обстреле с «Вар Зерба» показались им гулом далекого землетрясения. На горизонте, словно тлеющая зола, тянулся пронизанный огнем дым. Дождю пепла предстояло длиться несколько недель, превращая весь агропояс в мрачную пустошь.
— Если Эзекиль не намеревается быть уничтоженным «Идеалом Терры», ему понадобится поддержка.
— Он ее получит, Мал, — заверил Хорус.
— Откуда, сэр? — спросил Малогарст. — Предполагалось, что Красный Ангел ввергнет Кровавых Ангелов в безумие и разрушит центр, чем воспользуются наши части Армии. Но сыны Сангвиния мертвы, а наш центр еще не нанес сколько-нибудь существенного удара. Они гибнут там толпами.
Хорус сделал жест над гололитическим дисплеем, уже зная, что именно увидит. Имперские пушки расправлялись с его подразделениями Армии в середине наступления. Поля перед хребтом представляли собой смертное поле, покрытое горящими остовами и трупами. Тысячи уже умерли, еще тысячам предстояло умереть.
Хоруса задевало, что Круор Ангелус  не сдержал своего обещания обратить Кровавых Ангелов. Учитывая, что он сам нарушил планы Эреба, чтобы предотвратить то же самое на Сигнусе, он не мог не заметить иронии.
— А Аксиманд увяз на правом против сил Тринадцатого легиона, — продолжил Малогарст. — Чтобы пробить этот фронт, понадобится копье Сынов Хоруса. Вам нужно задействовать остальную часть легиона и силы титанов.
— Мал, ты указываешь мне, что делать?
— Нет, сэр.
— Хорошо, — произнес Хорус. — Потому что я вижу составляющие войны иначе, чем другие люди. Убийство таких масштабов не сводится только к численности и перемещениям на поле боя. Просто наблюдая за ними, я облекаю их в форму и подчиняю своей воле. Ты можешь представить, чтобы кто-то из моих братьев справлялся со столь хаотичным делом, как война, так же, как я?
— Нет, сэр.
Хорус укоризненно покачал пальцем.
— Брось, Мал, ты не такой. Хватит говорить, будто сикофант. Ответь честно.
Малогарст поклонился.
— Возможно, Жиллиман.
— Слишком очевидно, — сказал Хорус. — Некоторые думают, будто у него нет мужества для войны, что его заботят лишь великие планы и стратагемы. Они ошибаются. Он знает войну так же хорошо, как я, просто жалеет об этом.
— Тогда, быть может, Дорн?
— Нет, он слишком закоснелый, — произнес Хорус. — И не Лев с Вулканом. Не Хан, хотя у нас с ним очень близкие подходы.
— Кто же тогда?
— Феррус, — ответил Хорус, постукивая по крышке стоявшей рядом с ним изукрашенной коробочки из лакированного дерева и железа.
— Если он был так одарен, почему же он мертв?
— Я не говорил, что он был безупречен, — произнес Хорус, подавшись вперед, когда обновившийся гололит зарябил от помех. — Но он знал войну как никто другой. Терра уже была бы наша, если бы он к нам присоединился, если бы мой брат Фениксиец подошел к делу с толикой хитрости.
— Хитрость никогда не была сильной стороной Фулгрима, — заметил Малогарст.
— Так, но нам это на пользу.
— В самом деле?
— Та сила, которую Фулгрим столь охотно принял, многие годы сладко нашептывала во снах правителей Молеха, — произнес Хорус. — Эти грезы вот-вот воплотятся в реальность. И когда это случится, Мал, поверь мне, ты будешь рад, что мы остались так далеко.

Каменная перемычка треснула и обрушилась, перекрыв проход дальше по траншее. Над головой забушевала огненная буря, и Абаддон вжался в стену из превратившегося в стекло камня, по всей ее протяженности которой ревело пламя. Огонь мало угрожал терминаторской броне, но это была ставшая оружием плазма из орудия титана.
Титана «Император».
Пушки «Идеала Терры» раздирали мир на части.
Ракеты, разрывные снаряды, ураганы болтерного огня, лазеры и убийственные лучи пушки «Вулкан». То немногое, что уцелело от траншей и опорных точек на этом фланге, превращалось в разносимую выстрелами пыль.
Юстаэринцы могли пережить многое, больше, чем любое другое живое существо на поле боя, однако проклятый «Император» собирался перебить их всех. Стены траншеи вышибло вовнутрь ударной волной от очередной системы вооружения. Абаддон отпихнул от себя куски раскаленного камня и металла.
Абаддона вытащил один из ветеранов единственной оставшейся у него рукой. Вторая оканчивалась у плеча, где ее оторвала волна давления от проходящего мимо заряда гатлинга. Над головой открыло огонь еще одно орудие, что-то со сплошными снарядами, хотя Абаддон больше не мог отличать стрельбу одного оружия от другого. Избыточное давление от чередующихся снарядов било по его броне, будто армия оскорбленных кузнецов.
Все сливалось в единый непрекращающийся гром взрывов, сотрясающих землю тяжелых ударов и обжигающих грозовых ливней невероятно яркого света, которые выжигали все, с чем соприкасались.
Траншеи давали какое-то прикрытие, но они были несопоставимы с катастрофическим разрушением, которое мог выпустить на волю «Император». Абаддон сомневался, что до этого момента дожила половина его воинов. Еще несколько минут, и все они станут покойниками.
— О чем думал магистр войны, когда посылал нас сюда? — заорал Кибре, шатающейся походкой выбираясь из адамантиевого бункера, который плазменное пламя сделало мягким, словно масло. Абаддон заметил внутри трупы — не менее дюжины юстаэринцев. Еще больше заполняло траншею вокруг него, но их он не видел. Слишком много красных значков, чтобы понять, сколько умерло, а сколько живы.
Больше мертвецов, чем он думал когда-либо увидеть среди юстаэринцев.
— Как мы должны пройти мимо этого «Императора»?
Абаддону было нечего ответить Головорезу, и он направился дальше по траншее. Движение оставалось их единственным союзником. Остаться на месте означало умереть.
Траншеи сотряслись от новых взрывов. Почва разверзлась и изрыгнула землю и дым. Казалось, что само скальное основание Молеха разламывается на части. Абаддон в какой-то степени ожидал увидеть просачивающиеся сквозь трещины в земле озера магмы. Над головой заревели сотни лазерных зарядов, горизонтальный ливень смертоносного света. Новые взрывы, новые пожары, новые детонации, новые смерти.
Его однорукий спаситель погиб, когда ему рассекло грудь тремя крутящимися кусками арматуры, которые пригвоздили его к скале. Два вонзилось в землю менее чем в полуметре от Кибре. Абаддон ухмыльнулся и покачал головой.
Стены траншеи лопнули от сотрясшего мироздание удара. Выплавленное огнем стекло треснуло и осыпалось на землю. Сверху хлынул опаленный грунт, его сопровождали изорванные тела. Это грозило похоронить их заживо вместе с их жертвами.
— Так что? — требовательно спросил Кибре, проталкиваясь по заваленной трупами траншее позади Абаддона. За ними следовали взрывы. Дождем сыпались обломки, небо обращалось в огонь.
Абаддон остановился.
— Это было не оружие, — произнес он.
— Тогда что, во имя девяти преисподних, это было?
— Шаг, — ответил Абаддон. — Это «Император». Он идет раздавить нас.

На Молехе настал конец света. Это должен был быть последний выезд Владыки Бурь, финальное путешествие в челюсти смерти. Его благородные рыцари-ваджры ехали вместе с ним навстречу демоническому зверю и концу мира. 
Оно возвышалось над всем — создание тьмы размером с гору, каждый выдох которого поглощал мироздание. Черноту и белизну его чешуи затмевало лишь окружавшее его пламя. 
Пламя от его демонического дыхания и колдовских кулаков. 
Оно уничтожало мир, и он знал, что должен попытаться остановить его, пусть даже это наверняка будет стоить ему жизни. Боевой конь под ним поднялся на дыбы — разум животного не пускал его в пламя погибели. 
Он успокоил его резким усилием мысли. 
Но вместе с этой мыслью пришла и другая, предательская и неподобающая. Мысль смертного. 
Это не по-настоящему, — утверждала она. Это фантазия. 
Голос становился все громче, пока не стал воплем, звучащим внутри черепа. Владыка Бурь пытался заглушить его, но тот становился лишь сильнее. И на мгновение громадная фигура дракона заколыхалась. Ее очертания расплылись, и Альбард увидел, что именно он атакует. 
Альбард? Да, Альбард… 
Он был Владыкой Бурь. 

Нет, он был Альбардом Девайном, перворожденным отпрыском Киприана Девайна, рыцаря-сенешаля Молеха, имперского командующего Империума Человечества. Это был его мир.
Ядовитая пелена упала с возбужденных глаз Альбарда, и он увидел сквозь муть в единственном оставшемся глазу внутреннюю обстановку кабины «Бича погибели». Он полулежал посреди постоянно меняющегося пространства с противоестественными углами и вздымающимися мускусными облаками. С шелками, золотом и самоцветами. Внутренняя отделка перестала быть механически отполированным металлом, она приобрела фактуру плоти и мехов дворца удовольствий.
Раньше он был включен в работу рыцаря при помощи позвоночных имплантатов, теперь же его истощенное тело покрывали корчащиеся, змееподобные жгуты, просачивающиеся изнутри извращенного интерьера. На их кончиках морщились миножьи рты. Погрузив в плоть его конечностей крошечные игольчатые зубы, они питались им и заполняли его вены ароматными токсинами.
— Нет! — закричал Альбард, но в ответ раздался только смех.
«Один из братьев отвергает меня и пытается убить! Думаешь, я позволю второму поступить так же?»  
— Я — Альбард Девайн! — возопил он, цепляясь за ощущение самого себя, пока райский экстаз заполнял его разум наслаждением. — Я…
Его протесты замерли, когда ласкавшие его конечности побеги отступили, и он увидел, во что превратился. Под ртами массы змееподобных усиков он оказался обнаженным, но вовсе не тем истерзанным образцом убожества, какой ожидал увидеть.
Альбард всхлипнул, увидев могучие бедра с четко очерченными квадрицепсами. Его живот был плоским, с резными брюшными мышцами. Мускулы груди представляли собой законченный образец рельефного совершенства. Он стал богом среди людей, безупречным, как золоченые изваяния сыновей Императора, что стояли по бокам от входа в Святилище.
Годы, прошедшие после его неудачного Становления, сгинули, и открылось все то, чем он мог бы стать. Таким он и должен был быть, вот чего его лишили Рэвен и Ликс.
Вот что Змеиные боги предложили Рэвену, и вот что тот эгоистично швырнул обратно им в лицо. Он не совершит такой ошибки. Альбард намеревался оправдать обещания всего того, чего он ждал, как того требовало его воспитание. Он проживет славную жизнь ради Змеиных богов.
Те предлагали все, чего его лишили.
У сломленной души Альбарда Девайна не было шансов против подобных обольщений и силы его собственных амбиций.
— Я ваш… — прошептал он, и миножьи рты змей-побегов вновь сомкнулись на его конечностях. Боль от их зубов, входящих в его безупречное тело, была желанной болью. Он содрогнулся в конвульсиях, когда по телу потекла пьянящая смесь демонических эликсиров. Ощущение блаженства было неудержимо, с ним мог сравниться лишь ужас перед искалеченным существом, которым он когда-то был.
Альбард моргнул, и внутреннее пространство кабины пилота скрылось из виду.

Боевой конь Владыки Бурь скакал к громадному черно-белому зверю, который обратил свое смертоносное пламя на воинство отважных рыцарей-пехотинцев, давших свой последний бой возле изрыгающего пламя кратера, где некогда стояла грозная крепость. 
— Ваджры! — взревел он. — Скачите со мной навстречу победе! 

В конечном итоге, Сынов Хоруса Аксиманда спасла не природная хтонийская свирепость или горячая-как-ад-в-сердце стойкость. Не какая-либо редкой гениальности тактика работы малыми группами и не героическое руководство харизматичного офицера.
В конечном итоге, их спасли титаны.
Скорбящий собирал устрашающий урожай, лезвие было таким же острым, как в тот день, когда магистр войны воссоздал его. Однако острого меча и машущей им руки было недостаточно. Сыны Хоруса отчаянно отступали с боем через лабиринт из разбитых блоков, который был единственным, что осталось от фланговой стены. За каждым поворотом на них наскакивали жаждущие мести Ультрамарины.
Сотни воинов боролись, кололи друг друга и перестреливались в тумане от взрывов и горящих движущих газов. Среди щебня была разбросана разбитая техника. В огне самовозгорались и трещали шальные боеприпасы. Смертные солдаты, достаточно невезучие, чтобы оказаться посреди этого, гибли в считаные мгновения. Их давили в схватке, разрубали или же рвали губительным перекрестным огнем.
Это была война легионов. Смертным не было в ней места.
От доспеха Аксиманда отскакивали заряды болтеров, мечи оставляли на керамите борозды, а взрывы молотили по нему обломками. В дымном кошмаре, озаренном огнем, у сражавшихся стирались любые намеки на цель и контроль. Но даже в этом хаосе Аксиманд понимал, что Ультрамарины берут верх. С каждым рубящим ударом, с каждым полученным выстрелом из пистолета Сыны Хоруса оказывались на шаг ближе к поражению.
Аксиманд убил семнадцать Ультрамаринов.
Достойный восхищения счет, однако он требовал платы.
У Аксиманда больше не было правого наплечника, его сорвал мощный заряд стационарной автопушки. Плоть под ним обгорела дочерна, и от каждого движения руки с губ срывалось шипение от боли. Пластрон треснул, из пересекающихся под ним трубок охладителя вниз по ногам извергались маслянистые потоки химикатов. Заново выращенные позвонки протестовали при резких движениях, пересаженная кость еще не полностью прижилась.
Но бой не был проигран.
Несмотря на всю свою проклятую практичность, несмотря на то что они одерживали верх, Ультрамарины не могли разгромить Сынов Хоруса. Практически любой другой противник сломался бы перед столь неумолимой боевой машиной смерти, но Сынов Хоруса оторвали от груди ради крови. Они отступали только через кровь.
И этим они заработали себе передышку.
Позади Аксиманда выстрелили невообразимо мощные орудия — такие, что могут убить тебя, а ты даже не поймешь. Испарят на атомы каждую молекулу твоего тела, прежде чем мозг вообще что-то заметит.
И теперь это вооружение было направлено на воинов XIII легиона.
Среди воителей в синей броне вспыхнул столп ослепительного света. Раскаленный добела бластер обратил свой жар против вражеской пехоты, и плазма гейзером взметнулась вверх.
Поверх щебня вскарабкался однорукий «Пес войны», корпус которого испещряли воронки от попаданий стабберов. К изорванному панцирю, словно коронный разряд, липла дымка пустотного щита, с подбрюшья струилась масляная кровь.
«Кровавая пелена».
С ее уцелевшей руки сорвался опустошающий веер турбовыстрелов. Ультрамаринов пробивало, рассекало и варило внутри доспехов. Сквозь руины ударили копья убийственного света. По щебню прострочили пятиметровые струи пара и осколков брони. В мгновение ока срезало две дюжины воинов.
Раскаленный добела залп лазерного оружия выжег туман, и Аксиманд победно вскинул кулак, как в старые времена, увидев, что приближается хромающий гигант: «Безмолвие смерти». «Разбойника» раскурочили, броня превратилась в лохмотья, обе руки были уничтожены. Рыцари почти что повергли «Разбойника», но в прямой схватке с боевым титаном всякие шансы на победу всегда были скудны.
Апокалиптическая пусковая установка «Разбойника» заполнила небо десятками ракет. Затем еще дюжиной. Световые стрелы по дуге мелькнули над головой и хлестнули вниз стучащей серией взрывов, которые слились в один непрерывный рев детонации.
На руинах «Кровавая пелена» запрокинула голову и испустила из боевого горна воющий звук. Победный рев или же песнь об утрате? Аксиманд не мог сказать наверняка.
«Безмолвие смерти» рухнуло на колени, верхняя секция панциря покачнулась, и из кабины принцепса вырвалось пламя. Машина Интерфектор переломила ход боя, но ей не суждено было участвовать в дальнейшем сражении.
Земля сотряслась от грохота взрывов, и Аксиманд схватился за торчащую из развалин гнутую железную балку, чтобы перевести дух.
Пользуясь выдавшимся драгоценным мгновением, он перезарядил свой болтер.
Последний магазин.
А затем он увидел, что тот ему не понадобится.
Отступление из боя в правильном порядке было одним из самых сложных маневров, которые только могла провести формация. Исполнение под огнем превращало его в практически невозможный.
И все же именно это и сделали Ультрамарины.
Из дыма, пошатываясь, вышел Йед Дурсо, который выглядел так, будто сам сошелся с рыцарями кость в кость.
— Ты выбрался, — произнес Аксиманд.
— Луперкаль помог мне, — произнес Дурсо, поднимая руку.
Золотое Око Хоруса, которое носил Дурсо, вплавилось в ладонь, навеки став частью перчатки. Контуры расплылись от жара, но все еще были ясно узнаваемы.
— У меня кончились заряды в болтере, и сломался меч, — сказал Дурсо. — Ублюдок из Тринадцатого легиона меня подловил.
— И что произошло?
Дурсо сжал кулак.
— Пришлось снести его проклятую башку.

На гололите появились множественные входящие данные, поступающие с орбитальных контрольно-наблюдательных систем. Планшет заполнился обилием информации. Новые значки, новые векторы сил. Неизвестные сигналы.
«Неизвестные боевым когитаторам,  — подумал Хорус. — Известные мне». 
— Мой упрямый брат, ты чудо, — произнес Хорус. Он встал, и от его вида в шатре возникла атмосфера воинственной решимости.
Малогарст склонился над планшетом, его глаза метались между множеством загрузок.
— Оповести легион, — произнес Хорус, снимая с ближайшей оружейной стойки Сокрушитель миров. — Полное наступление. Пора это закончить.
— Это… — начал было Малогарст, ведя пальцем по линии значков, надвигающихся с юга.
— Да, — ответил Хорус. — Точно там, где он мне нужен, и именно тогда, когда нужен.
— Откуда вы знали, что он прибудет именно в этот момент?
— Я — магистр войны, — произнес Хорус. — Это не просто красивый титул.

Тиана Курион сражалась в битве при Луперкалии из своего «Грозового молота». Даже под прикрытием многих сантиметров слоеной брони из адамантия и стали буря и натиск  апокалиптического противостояния все равно воспринимались как симфония из грома и тяжелых ударов по борту сверхтяжелой машины.
Рев двигателя и сотрясающий мироздание грохот множества систем вооружения делали защитные наушники необходимыми. Было тесно, стоял оглушительный шум, воняло маслом, потом и страхом. С каждой секундой, что бушевала эта битва, гибли сотни ее солдат. Ее работа состояла в том, чтобы быстро выиграть сражение.
Полдюжины инфопланшетов обрабатывали входящие данные вокс-сообщений, пикт-кадров, сигналов ауспиков и визуальной идентификации.
Ни одно сражение никогда не шло по плану, и сегодняшнее не стало исключением. Потеря Кровавых Ангелов ужаснула ее, однако их самоубийственная атака прогнула вражеский фронт, дав ее пушкам больше возможностей задавить наступление.
Стоило ли это смерти сотни воинов легиона?
Нет. Но все же это лучше, чем оплакивать.
Схватка естественным образом перешла в переменчивые приливы и отливы бурных наступлений, стратегических отходов, полных разгромов и плавных выпадов. Танки имперцев и предателей сражались на собственных миниатюрных полях боя, каждое из которых являлось крошечным кусочком целого. Маневры по обходу с фланга, клещи и ступенчатое эшелонирование.
Титаны Грифоникус и Круциус вели войну на уровне, далеко отстоящем от смертных, которые сражались в тени колоссов. Они бились при помощи оружия, продувка которого могла сжечь целую роту. В войне такого масштаба отстреленные заряды были в силах раздавить эскадрон бронетехники, а неверный шаг мог уничтожить целый батальон.
Здравомыслящие командиры избегали находиться поблизости от боевых машин, но от их чудовищного присутствия порой было некуда деться. Будто гиганты среди муравьев, титаны крушили и били друг друга, погибая же, они забирали с собой сотни воинов с обеих сторон.
Комплект титанов Грифоникус состоял в основном из «Псов войны», и они терзали фланги. По меньшей мере, четырех уже не было; они оказались либо погребенными в руинах горы, либо окруженными и сбитыми превосходящими по численности «Разбойниками» Легио Вулканум.
Вражеские титаны начали день, имея количественный перевес, однако «Идеал Терры» неуклонно сокращал это преимущество до той точки, где группировки машин оказались бы более или менее равны. При текущем темпе потерь имперские машины должны были вскоре превзойти магистра войны числом.
— Справа прорываются новые «Химеры» и массовые транспортеры, — заметил Нейлор. — Мы больше не можем оставлять это без внимания. Скоро их соберется достаточно, чтобы представлять там серьезную угрозу.
— Круциус и Грифоникус их не останавливают? — поинтересовалась Курион.
— Они чертовски хорошо уничтожают боевые машины Механикум и их сверхтяжелую технику, но игнорируют пехотный транспорт.
— Те ниже их, — отозвалась Курион.
— Они окажутся выше нас, если мы не отобьем их, пока они не увеличат численность. А это — угроза флангу.
— Согласна, — произнесла Курион, выводя на основной планшет входящие боевые данные с правого фланга. Ее глаза изучали множество значков, оценивая их значимость и боевую эффективность.
Там не осталось ничего, что обладало бы силой для эффективной контратаки. Курион оптически переместилась к центру и резервам.
Один из значков отрядов выделялся среди прочих.
— Вот, — сказала она, ткнув пальцем. — Это наш наилучший шанс отбросить их. Вводи их в этот проклятый бой.
Нейлор кивнул.
— Хороший выбор. Нет потерь в бою и идеальная позиция для поддержки титанов.
— Отправляй приказы, — велела Курион, переключая внимание на неясное марево от орудий большого вытеснения слева, где были развернуты Ультрамарины Кастора Алькада. Она не знала, что там творится, и это было неприемлемо.
Нейлор настроился на локальную вокс-сеть.
— Лорд Девайн, — произнес он, загружая группы векторов атаки. — Вам и вашим рыцарям предписано немедленно атаковать врага в следующих квадратах.
В ответ раздалось шипение помех.

На многоярусном командном мостике «Идеала Терры» пахло маслом и благовониями, горячей проводкой и злостью. Двести калькулус логи, сервиторов и членов палубного этажа были подключены к тактическим машинам и управляющим консолям, анализируя шифрованные вокс-сообщения от всех элементов боевой сети Тианы Курион. Непрерывный гул низкоуровневой бинарики и приглушенных голосов сливался с раздраженным и шероховатым шумом помех и пощелкиванием молитв. Во все системы вливался жар, злоба машинного духа титана покрывала их красной дымкой.
Наклонные экраны проецировали новости со всего Молеха, парившие в воздухе в виде энтоптических световых завес. Все они служили лишь для того, чтобы поддерживать пламя ярости в ядерном сердце титана.
Титан «Император» представлял собой наземный звездолет, столь же могучий и требовательный владыка, как любой пустотный корабль. Его экипаж насчитывал тысячи членов, размещенных по всей огромной высоте, он был сложнейшей машиной из когда-либо построенных людскими руками. Лишь тайные схемы Ковчега Механикум осмеливались приблизиться по сложности к «Императору».
Дать жизнь столь громадной машине и привести ее в движение было совершенно иным делом, нежели вести корабль в космосе. Нулевая гравитация прощала великое множество вещей, в отличие от планетарных условий.
Коллектор титана был горделив и царственен. Не имеющий соперников высший хищник, повелитель битвы — он обладал клыками, которым не мог противостоять никто другой, и яростью, равная которой была лишь у его командира.
Принцепс Калонис стояла на выступающем носу стратегиума, уперев руки в бедра и впитывая поступающую в Коллектор входящую информацию. Она считывала разнообразные проекции при помощи своей механической руки, разводя их, будто дым, и мгновенно загружая.
Этана Калонис была заключена в тело-панцирь лорика таллакс, от нее остались только череп и позвоночник, сплавленные воедино со скрупулезно сработанным механизированным телом. Обладая развернутыми наоборот поршневыми ногами и хрипящими, пощелкивающими механическими суставами, она была роботом во всех отношениях, за исключением разума.
Органический материал был обрамлен рельефными пластинами фарфорово-белой брони, а тонкие, словно волос, медные провода блока мыслеуправления позволяли ей взаимодействовать с дьявольски сложными механизмами «Идеала Терры» без заполненного гелем саркофага. Подобная связь с телом машины сопровождалась острой болью, но Калонис предпочла бы скорее страдать всю жизнь, нежели оказаться навечно погребенной.
&lt;Мистер Сулар,&gt; произнесла она. &lt;Оценка?&gt;
Алгоритмические резонаторы переводили синаптическую активность в звуки, позволяя голосу Калонис звучать практически по-человечески. Это почти что снимало боль, но не полностью.
На посту ее старшего модерати развернулся шквал топографических изображений. Карты, векторы угрозы, боевые прогнозы. Предпочтительные цели «Идеала Терры» толкались, требуя его внимания, однако Сулар подавил их, чтобы ответить своему принцепсу.
— Магистр войны фатально недооценил сопротивление, с которым ему предстоит столкнуться, мэм, — произнес Сулар. Его торс с механизированными руками был срощен с боевым логистером. — Имперский фронт рухнул в нескольких местах, однако этого недостаточно для прорыва. Хорошая оборона в глубине и многочисленные фланговые вылазки позволили силам генерала Курион встретить все прорывы и сдержать их.
&lt;Кроме этого,&gt; заметила Калонис.
— При всем уважении к генералу Курион, уничтожение горы Железный Кулак было немыслимо.
&lt;Магистр войны его замыслил,&gt; произнесла она, чувствуя, как ее позвоночник, словно иглой, покалывает от желания «Императора» отомстить.
Крепости Легио Круциус больше не было, орбитальная ярость превратила ее в бурлящие вулканирующие развалины. Сгинула вся их история, вся связь с братскими Легио. Одним жестоким налетом магистр войны поставил Легио Круциус на грань вымирания.
— И мы заставим их за это заплатить, — сказал Картал Ашур, расхаживавший по палубе, словно статист, которому не досталось роли.
&lt;Именно так, мистер Ашур, однако прошу вас сесть. Вы отвлекаете меня, а сейчас мне не нужно, чтобы меня отвлекали.&gt;
— Мои извинения, мэм, — произнес Ашур, заставив себя опуститься на свободную молитвенную скамью.
Много лет назад она встречалась с Карталом Ашуром, и даже один раз с ним переспала, когда ее тела еще оставалось достаточно для этого. Он ее разочаровал, однако его талант обращаться со словами и смертными убедил ее оставить его при себе в качестве калатора мартиалис.
— Приближаются множественные цели, — отрапортовал модерати Сулар. — Две дюжины боевых танков. Шесть сверхтяжелых. Поддержка пехоты, численность — батальон.
— Есть истребители титанов? — спросил Ашур.
Калонис чувствовала запах его пота, перекрывающий роматические масла мостика: сочетание нетерпения и неуверенности. Он десятки лет входил в состав Легио Круциус, однако всего в третий раз находился на борту боевого титана. Впервые в бою.
Модерати Сулар посмотрел на Калонис, и она кивнула, разрешая ему ответить на вопрос Ашура.
— Да, «Теневые мечи», — сказал Сулар, разворачивая данные на стратегиуме. — Также подразделения предателей из Механикум. Выделяю.
Участок местности вокруг «Императора» покрылся каскадами бинарики, подсвечивая как дружественные, так и вражеские силы. Танки, пехота, рыцари, артиллерия.
Для каждой из вражеских целей уже был спланирован огневой расчет, приоритет на уничтожение отводился подразделениям Механикум и сверхтяжелой технике.
«Идеал Терры» предугадывал ее поступки, и Калонис позволяла ему это.
Десять «Теневых мечей» с орудиями «Вулкан». Неопознанные боевые машины Механикум — смесь ординатусов и титанов, каждая оснащена вооружением, способным нанести большие повреждения.
Если они смогут их навести.
&lt;Подготовить «Адскую бурю»,&gt; приказала она. &lt;Магос Суранн? Сколько до готовности аннигилятора?&gt;
— Информация — пять секунд, — отозвался магос Суранн с приподнятой галереи позади нее, где, будто бинарный хор, рядами сидели подключенные адепты Механикум.
&lt;Идеально,&gt; произнесла Калонис, сжав кулак возле своего бока, пока вспыхивали значки готовности многочисленных систем вооружения укреплений на плечах титана. Ее тело таллакса было гибким и ловким, но сенсорный вес «Императора» был колоссален. В моменты вроде этого она могла допустить, что в невесомости внутри амниотических гелей присутствуют некоторые плюсы.
Она почувствовала покалывание по всему телу. Пустотные щиты получали попадания — бессистемные и нескоординированные, но попадания. У пехоты, через которую она перешагнула, было тяжелое вооружение. Ничего, что само по себе могло бы навредить ей или сбить пустотный щит, но это раздражало.
«Теневые мечи» вели обстрел, яркие копья их пушек «Вулкан» рвали щиты и перегружали пилоны.
— Щиты получают попадания, — произнес Ашур, будто она этого еще не знала.
&lt;Я сказала — не отвлекать,&gt; сказала Калонис, передавая на все секции вооружения приказ о поражении цели. &lt;Открыть огонь.&gt;
Калонис предоставила каждой из оружейных систем думать самостоятельно, позволяя модерати и техникам учинять свое собственное разрушение. Они все заслуживали толики добытого отмщения. Отдачу такого количества громадных орудий глушили многочисленные суспензорные сети и пневматические компенсаторы, однако командный мостик все равно содрогнулся от столь многих выстрелов.
С Коллектора одновременно пропали десятки вражеских значков.
Однако она приберегла плазменный аннигилятор для себя, наводя его на громадную машину из бронзы и меди, отделанную черепами и враскачку двигавшуюся к ней на шипованных колесах. Извращенная машина Механикум, ненавистное напоминание о предательстве внутри ее собственного ордена.
Калонис набрала в сердце энергии из бурлящего ядра реактора. Жар был беспределен, но она все черпала и черпала из колодца плазменного пламени, пока вопящая боль в правом кулаке не стала практически невыносимой.
&lt;Ты мой,&gt; произнесла Калонис, но алгоритмический резонатор еще формировал слова, а она уже почувствовала, как в поясницу вошел холодный, как лед, нож. Иллюзия. Но от этого не становилось менее больно.
Боль нарушила ее контроль над яростью плазмы, заключенной в кулаке, и рука исчезла в неистовой сверхновой белого пламени, от которой «Император» качнулся назад. Калонис закричала, и резонаторы без труда передали глубины ее страдания.
Ее тело таллакса рухнуло на палубу, биологическая обратная связь омывала окруженный механизмами позвоночный столб болевыми сигналами. Мука была всеподавляющей, всепоглощающей. Калонис силилась отключиться от чувств, но теперь боль «Идеала Терры» стала ее собственной. Реактор у нее в сердце содрогался в конвульсиях. Пластины брони прогнулись, из циклически работающих вентиляционных башенок на задней секции титана резко вырвался атомный сброс.
Взревели сирены. Бинарные рожки на командном мостике визжали от боли. Системы контроля повреждений вышли из строя от перегрузки, и красное свечение злобы превратилось в кровавое зарево ужасающего страдания. Калонис пыталась удержаться, не дать потере руки нарушить ее контроль над манифольдом. Она слышала, как машинный дух титана издает вой, звериное выражение невероятной муки.
— Этана! — раздался крик. Телесный голос. Знакомый ей.
&lt;Карталь?&gt; судорожно выдохнула она.
— Это я, — произнес он, поднимая ее на ноги. Она глянула на свою правую руку, ожидая увидеть изуродованную оплавленную массу. Но, разумеется, та была невредима. Повреждения достались «Идеалу Терры», но она их почувствовала. О, как же она их почувствовала!
&lt;Что произошло?&gt;
— Они по нам попали, — сказал Ашур. — Ублюдки сильно по нам попали.
&lt;Как?&gt; проговорила она, постепенно загружая зазубренные осколки данных. — &lt;Наши пустотные щиты все еще на месте.&gt;
— Это пришло из-под щитов, — произнес Ашур, дернувшись, когда «Император» покачнулся от мощи попаданий.
Калонис чувствовала удары. Жгучие, колючие клинки, погружающиеся в ее механическое тело.
— Это дом Девайнов! — произнес Ашур.
&lt;Дом Девайнов? Поясни.&gt;
— Ублюдки нас предали, — прошипел Ашур.

Дракон кричал. Из его ран сочились дым и свет, а Владыка Бурь был все ближе к тому, чтобы убить его. Он вгонял свою пику в бок зверя и слышал треск костей и шипение рассекаемой плоти. Его вторая рука была трескучим кнутом, бесполезным против столь огромного создания, однако гибельным для крошечных суетливых тварей, что изливались из лап Дракона. 
Он вновь развернулся, нацеливая пику, а из панциря зверя вырвался шквал шипов. Один из рыцарей пал, пронзенный таким шипом, и распался на части во взрыве крови и конского мяса. 
Громадное существо шаталось. Внезапная атака застала его врасплох и почти повергла на колени. Однако Владыка Бурь не думал посрамить его одним-единственным ударом — оно уже реагировало на них, но Владыка Бурь недаром заслужил такое имя. 
Он вывернулся из-под сокрушающей ноги зверя. Громовой удар сотряс землю на многие километры во все стороны. Конь вздыбился от страха, но он усмирил его силой своей воли. 
Его рыцари кружили туда-сюда, сходясь и расходясь, чтобы делать выпады своими копьями и наносить режущие удары жнецами. Они причиняли дракону боль, однако чудовище было слишком большим, чтобы упасть от подобных ран. 
Он поднял взгляд и увидел раненое сердце зверя, пульсирующее сияние в том месте, где крылся источник его силы. Толстая чешуя драконьей брони берегла сердце от лобовой атаки, но сзади… 
Сзади оно было уязвимо. А теперь и того более. Первый удар Владыки Бурь ранил зверя и открыл его наибольшую слабость. 
— Воители Молеха! — вскричал Владыка Бурь. — Ни одно копье не в силах пронзить броню зверя. Мы должны быть едины в нашем рвении, едины в ударе в его сердце. 
Огненный выдох испепелил еще одного из ваджр. Если не нанести смертельный удар быстро, зверь одолеет их. Он уже отводил свое раненое сердце в сторону. 
— Ваши копья! — крикнул Владыка Бурь. — Объедините их с моим! 
Его рыцари построились вокруг него и поскакали со всей возможной скоростью, преследуя раненое сердце дракона. Оно источало свечение и пар, дыхание чудовища, убить которое было необходимо для мира. 
Владыка Бурь расхохотался, чувствуя, как его заполняет сила рыцарей. Их руки-копья теперь были его. Куда колол он, кололи и они. То, что убивал он, убьют и они. 
По гигантским лапам зверя до сих пор струились отбросы. Муравьи и бактерии изливались из обреченного создания, которое знало, что его конец близится, но продолжало цепляться за жизнь. Их были сотни, быть может, тысячи. Ваджры сражались и убивали их одними лишь боевыми клинками, поскольку их руки-копья теперь повиновались ему. 
Его броня содрогалась от ударов, рука со щитом была столь же сильна, как и рука с копьем. Он чувствовал в пальцах жар объединенных пик, мощь оружия, которое вот-вот получит свободу. 
Дракон знал, что он делает. 
Знал, что он в силах убить его. 
Он был слишком быстрым для существа, скорость скакуна была не по зубам неповоротливой силе. Как бы быстро оно ни пыталось развернуться, он окажется быстрее. Оно изрыгнуло на землю пламя, в отчаянии испепелив армию собственных защитников. Владыка Бурь ощутил, как умер один из его ваджр, и закричал, почувствовав, как его заполнила праведная ярость рыцаря. 
Вокруг него парили духи мертвых, заполнявшие его голову своими предсмертными воплями. Любой другой человек уже бы сошел с ума, но он был Владыкой Бурь. Героем, спасителем Молеха, и он прикончит этого зверя. 
А потом он увидел, что она открыта — единственная слабость зверя. 
Владыка Бурь вогнал пику глубоко в обнажившееся сердце своей добычи. 
И туда, куда ударил он, ударили и его воины. 

Остатки сил XIII легиона следовали по заранее подготовленным маршрутам эвакуации на плоскогорье Унсар. Три «Носорога», на которых после опустошительного обстрела плазменным огнем мало что осталось от кобальтово-синей раскраски Ультрамара.
Резню пережили лишь немногие. Сыны Хоруса взяли левый фланг и подтягивали тяжелую бронетехнику. Подразделения артиллерии Армии торопились занять возвышенность, а новые машины Интерфектор пробивались довершить разгром фланга.
Планшет перед Аркадоном Кироном завершил прочесывание ауспиком, но отклика не поступило. Никаких маяков доспехов Ультрамаринов, которые бы уже не были на борту отступающих «Носорогов».
— Есть еще? — спросил Кастор Алькад, и отчаянная надежда, которую услышал в его голосе Кирон, была словно удар кнута по уже окровавленной спине.
— Нет, сэр, — отозвался он натужным и хриплым голосом. Вдох перегретого воздуха опалил его легкие изнутри. Если он переживет это сражение, их придется заменять. — Это все.
— Три проклятых отделения! — прошипел Алькад, ударив кулаком по прогнувшейся внутренней обшивке «Носорога» — Как могло остаться только это?
— По нам ударили титаны, — сказал Кирон. — Мы — Тринадцатый легион, но даже мы не в силах поглотить такую огневую мощь.
— Продолжай смотреть, — потребовал Алькад.
— Если бы кто-то выбрался, я бы уже знал, — произнес Кирон.
— Продолжай смотреть, будь ты проклят. Я хочу найти еще своих людей.
— Сэр, никого не осталось, — сказал Кирон. — Только мы.
Алькад обмяк, и Кирон возненавидел себя за то, что донес очередной удар судьбы, послуживший дальнейшему унижению его легата.
Он потерял свой шлем в бою, а доспех почернел повсюду, где на него попал выброс плазмы. Большая часть неприкрытой плоти обгорела, и он чувствовал сморщенные уплотнения ран, которым было суждено никогда не зажить.
Горячий ветер врывался внутрь «Носорога» через зияющую пробоину в скате. Практически всю фронтальную секцию срезало взрывом, обнажив водительский отсек. Вместо наблюдения за полем боя посредством внешних пикт-трансляций или тонкого смотрового блока у Кирона была развороченная дыра, сквозь которую смогли бы пролезть плечом к плечу два легионера.
— Есть вести от Саликара? — спросил Алькад. — Мы должны связаться с Кровавыми Ангелами, объединить наши ресурсы.
Кирон не ответил. Его внимание приковало к себе жуткое зрелище на дальнем краю поля боя. Даже помехи от дыма сражения не могли скрыть кошмарности того, что он видел.
— Во имя Жиллимана, что там творится? — спросил Алькад.
Кирон покачал головой. Это выглядело невозможным.
Рыцари дома Девайнов атаковали «Идеал Терры». Что-то уже повредило его. Одной руки не было, и титан шатался с визгом резонанса страданий. Из него исходил едкий туман и пламя. Его тяжело ранили.
Боевые пушки рыцарей вышибали в его ногах воронки. «Жнецы» сотнями срезали скитариев и пехоту Армии, размещенных в бастионах ног. Рыцари рванулись вперед и выстрелили термальными копьями в верхние секции, сдирая кормовую броню, будто фольгу.
— Что, по-твоему, они делают? — спросил Алькад.
— Они изменники, — прошипел Кирон, не желая в это верить, несмотря на свидетельство собственных глаз. — Рэвен Девайн все это время был с Хорусом!
— Тогда его жизнь моя, — произнес Алькад.
Кирон оставил напыщенность легата без внимания и сфокусировал свое внимание на ведущем рыцаре. Красно-золотая машина со свисающим с панциря золотистым знаменем и трескучей энергетической плетью, хлещущей сбоку. Он знал ее под именем «Бич погибели».
Она остановилась позади «Императора» и напрягла ноги.
— Они ведь не могут ему навредить, да? — спросил Алькад. — Конечно же, они чересчур малы. «Император» слишком большой, чтобы…
Рыцарь Рэвена Девайна испустил из своего термального копья поток раскаленного добела огня. И на один мимолетный миг Аркадон Кирон поверил, что легат может быть прав.
А затем эта надежда разбилась, когда все рыцари дома Девайнов объединили огонь своих копий в один слепящий луч убийственного света. Соединившись до чудовищного эффекта, огонь копий пробил ослабленную броню «Идеала Терры».
Чувства Кирона были усовершенствованными. Он видел в спектрах, недоступных неаугментированным смертным, и сразу же понял, что «Император» обречен. Он видел пробой громадного реактора в сердце «Идеала Терры» столь же ясно, как планшет перед собой. Стремительный рост температуры в сочетании со сгустками радиоактивного пламени, изрыгаемыми из надстройки титана, сообщали о каскадной гибели «Императора».
Рыцарям также было об этом известно, и они уже бежали прочь от совершенного ими убийства. «Бич погибели» вел рыцарей дома Девайн в тыл имперской армии, выжимая всю скорость, на которую они были способны.
«Идеал Терры» стоял неподвижно, и Кирон заплакал, видя унижение столь величественного символа технологического искусства человечества.
— Давайте же, давайте, — шипел он, желая, чтобы адепты Механикум и их сервиторы сбавили давление в реакторе, выбросили, что могли, и спасли остальное, пусть даже уже знал, что слишком поздно.
Термальный ауспик вышел из строя, окутавшись искрами.
Кирон отвернулся, и его авточувства приглушились в ответ.
— Не смотрите на это, — предостерег он.

Кастор Алькад был более-менее прав, когда предполагал, что рыцари слишком невелики, чтобы причинить «Императору» что-то большее, нежели неудобство. Их поразительно сконцентрированный огонь привел к каскаду пробоев реактора на инженерных палубах, однако даже с этими повреждениями можно было бы справиться.
Когда адепты на борту «Идеала Терры» инициировали протоколы предотвращения ущерба, чтобы избежать катастрофического пробоя реактора, их предали изнутри, равно как и снаружи. Многие из сакристанцев, которых они были вынуждены набрать в реакторные отсеки, принадлежали к рыцарским хозяйствам.
И существенно преобладающее большинство этих людей происходило из дома Девайнов.
Тихий саботаж систем сброса давления, вывод из строя механизмов охлаждения и, в конечном итоге, жестокое убийство старших адептов сделали катастрофический пробой реактора неизбежным.
Реактор, дающий энергию титану, представлял собой плененную звезду.
Неприрученную. Ни в коем случае.
А реактор в сердце «Императора» был на много порядков мощнее всех прочих.
Пробой в мгновение испарил весь «Идеал Терры», и бурлящий плазменный взрыв вздулся расходящимся облаком белого жара.
Вспышка ослепила всех, кто на нее глядел, выжигая глаза из их черепов. Всё в радиусе пятнадцати сотен метров от «Императора» просто исчезло, мгновенно сгорев дотла или превратившись в расплавленный металл.
Кошмарные температуры и давление в точке взрыва превратили землю в стекло и с чудовищной скоростью разметали от центра раскаленные газообразные осадки. Находясь внутри плотного гидродинамического фронта, взрыв стал сокрушающим поршнем, который сдавливал окружающий воздух и разносил на куски все, во что бил. Полусфера расходящейся ударной волны устремилась вслед за ревущим шаром плазменного огня, но вскоре затмила его пылающую ярость.
Перегрузка в эпицентре была колоссальна, она выбила в поверхности Молеха глубокий кратер и швырнула в воздух даже самые крупные боевые машины, словно пшеничные зерна, сдутые с ладони фермера.
В первое же мгновение взрыва число погибших с обеих сторон составило десятки тысяч. В следующие секунды оно увеличивалось по экспоненте. Простые смертные в радиусе четырех километров от детонации погибли практически моментально, размазанные накатывающимся сверхдавлением.
Кроме того, те солдаты, которые находились в укрытиях или внутри укрепленных бункеров, прожили на несколько секунд дольше, пока не обрушились грохочущие ударные волны. Все опорные пункты и траншеи обрушились, эту стадию взрыва пережили лишь самые везучие или тяжелобронированные.
Ближе к флангам сейсмическая сила сбивала солдат наземь и прерывала бой, когда до них доходил колоссальный масштаб произошедшего.
Окутанное дымом грибовидное облако плазмы уходило в небо. Оно достигало тринадцати километров в высоту и было окружено коронами раскаленного до синевы пламени. Палящие ветры с ревом пронеслись по земледельческим равнинам к северу от Луперкалии, выжигая на них всю растительность и жизнь.
Выживших ожидали плазменные ожоги, способные поспорить с любой из отметок, полученных на других планетах, которые раздирала на части война. Центра имперского фронта больше не было, однако тысячи солдат и бронемашин остались сражаться.
Уничтожение «Идеала Терры» было для Молеха лишь началом конца.
На севере и на юге, сразу за пределами досягаемости ударной волны, горизонт заволокло облаками пыли. В водоворот сражения вводились свежие войска.
Кастор Алькад крепко вцепился в помятый борт «Носорога». От зрелища гибели «Императора» неверие в нем боролось с ужасом. Поле боя пребывало в беспорядке, мужчины и женщины выползали из обломков, пытаясь понять, что только что случилось.
Практически все собранные имперские боевые машины сражались в тени «Идеала Терры», и от них осталось немногим больше, чем дымящиеся остовы, которых едва хватало, чтобы опознать, какой машине кто из них принадлежал.
— Все кончено, — произнес Дидак Ферон, выходя из своего «Носорога».
— Нет, — сказал Алькад, указывая туда, где разрозненные командные секции пытались навести подобие порядка в том, что осталось от их сил. — Мы маршируем во имя Молеха.
— Но мы не обязаны умирать  за него, — заметил Ферон.
— Придержи свой проклятый язык, — вмешался Кирон.
— Не забывай свое место, — огрызнулся Ферон, приблизившись и встав рядом с Алькадом. — Легат, нам нет нужды погибать здесь. Только не тогда, когда Ультрамар охвачен войной, и Мстящему Сыну нужно, чтобы мы были рядом с ним!
Алькад ничего не ответил, впервые в жизни не зная, что делать. Теория — это всё, но что такое теория, когда вся практика завершилась смертью?
Среди уничтоженной огнем пустоши внизу Алькад заметил, что и враг не избежал кошмарного взрыва. Их армия подверглась точно такому же опустошению. Лишь вражеские титаны пережили взрыв целыми, хотя даже они получили ужасные повреждения.
Они брели сквозь поднятую взрывом пелену пыли и дыма, словно тени. Гигантские убийцы, которым было нечего противопоставить. Даже если бы имперские командиры внизу смогли собрать свои войска, какое оружие, способное сражаться с боевыми машинами предателей, у них осталось?
— Нам нужно возвращаться в Луперкалию, — произнес Ферон.
— И что потом? — требовательно спросил Кирон.
— Мы покинем Молех, — сказал Ферон.
— Как? У нас нет корабля.
— Тогда силой заберем его у врага, — ответил Ферон. — Найдем одиночный корабль и возьмем его штурмом. Затем пробьемся из системы и направимся обратно к Пятистам мирам.
— Ферон, ты уже подверг дисциплинарному взысканию дюжину легионеров, осмелившихся высказать подобную идею, — произнес Кирон. — Я вижу на нескольких из наших несчастных выживших красные шлемы.
— Это было до того, как войну закончили одним ударом, — парировал Ферон, снова обращаясь к Алькаду. — Сэр, мы не можем тут оставаться. Гибель на Молехе ничего не даст. В ней нет ничего практического. Нам необходимо отправиться домой и сражаться в битве, которую мы действительно можем выиграть.
— У нас есть долг перед Молехом, — сказал Кирон. — Мы поклялись его защищать, нас связывает слово, данное Императору.
Кастор Алькад позволял словам подчиненных накатываться на него, зная, что оба правы и оба абсолютно неправы. Он провел по лицу ладонью, стирая песок и кровь битвы. Подмигнул очередной черной отметке напротив своего имени, еще одной неудаче в список «почти попал» и «поучаствовал».
— Сэр, каковы ваши приказы? — спросил Кирон.
Алькад повернулся и поставил ногу на подножку опаленного «Носорога», бросив последний взгляд на развернувшийся внизу ад. На горизонте виднелись несомненные облака пыли от приближающейся бронетехники. Множества бронетехники.
— Вези нас в Луперкалию, — произнес Кастор Алькад.
— Сэр… — начал было Кирон, но Алькад вскинул руку.
— Это приказ, — сказал он. — В Луперкалию.

Из обломков своего «Грозового молота» выползла наполовину ослепшая и обгоревшая Тиана Курион. Ее зеленое одеяние почернело от масла и одеревенело от крови, которая непрерывно толчками лилась из живота. Некоторые ребра сломались, и она сомневалась, что левая нога когда-либо сможет выдержать ее вес. Правая рука превратилась в оплавленное месиво почерневших обрубков. Боли еще не было. Боль придет позже, если допустить, что она доживет до этого «позже».
Сверхтяжелая машина лежала на боку, наполовину почернев и сложившись внутрь, будто пластиковая моделька, которую оставили слишком близко к огню. Резина на сочленениях и башенках капала, как воск, и Курион увидела кости своего экипажа, выброшенного взрывом.
Она не знала, где они находились.
В ушах звенело от взрыва и контузии. Из обоих сочилась липкая жидкость. Она слышала, но все было приглушенным и тусклым, словно пропущенным сквозь воду. Глаза засыпало пылью, но она видела проблески кошмара сквозь поднимающиеся облака дыма, словно блуждающим термальным потокам хватало ума не терзать ее слишком большим количеством ужасных сцен за чересчур краткий промежуток времени.
Она слышала вопли раненых солдат. Самовоспламенение боеприпасов. Горение топливных цистерн и глухие шаги, которые могли принадлежать только охотящимся вражеским машинам. Временами в поле ее затуманенного зрения забредали окровавленные солдаты. Мужчины и женщины с отсутствующими конечностями и сломленными, остекленевшими лицами. Увидев ее, некоторые поворачивались, но не подавали вида, узнали ли своего командующего.
Ее армия сгинула. Погибла за один удар сердца из-за предательства Девайнов.
Она слышала последние обрывки вокс-перехватов с «Идеала Терры», но не понимала их, пока не развернула «Грозовой молот» к «Императору». Стоило ей отвести взгляд от пикт-планшета, как произошел взрыв.
Как давно это было? Явно недавно.
Ее танк находился далеко от того места, где его окапывали. Сила взрыва швырнула его на сотни метров. Она должна была умереть и не хотела думать, какие кошмарные силы оказались приложены к корпусу «Грозового молота». Удар при приземлении раздавил практически всех внутри танка, кроме нее.
И теперь казалось, что ее обманули.
Курион прислонилась к днищу «Грозового молота». На коленях собралась лужа крови. Она могла узнать смертельную рану по виду. Левой рукой командующая нащупала свой пистолет. Она так и не удосужилась обзавестись красивым личным оружием, и у нее не было фамильного наследия, как у некоторых более надменных полковых командиров. Это был просто стандартный лазерный пистолет типа «Марс». Полный заряд, рифленая рукоять и железные прицельные приспособления. Функциональный, но без прикрас.
Совсем как она сама.
Подойдет. Это было единственное оставшееся у нее оружие, а она где-то читала, что солдату хорошо умереть с оружием в руках.
Перед ней шевельнулась тень. Нечто с габаритами и подвижностью живого существа. Нечто такое, что не должно было быть здесь. Мимо нее проворно прошло огромное чудовище, покрытое чешуей с серым мехом. Его руки и плечи были перевиты нечеловеческими мускулами.
Курион попыталась вспомнить местное название зверя.
Маллагра. Да, точно.
Какого дьявола маллагра делала так далеко к северу? Разве они все не сидят по горам и джунглям? А затем Курион увидела, что чудовище не одно. Десятки таких же зверей бесновались среди окровавленных выживших из ее армии, самозабвенно терзая и пожирая тех. Они двигались с поразительной скоростью, сгребая раненых солдат когтистыми лапами, раздирая их и скармливая в свои пасти-мясорубки.
По полю прыжками перемещались гигантские хищники семейства кошачьих размером с кавалерийских скакунов. Из их челюстей безвольно свисали тела в форме. Стаи дрались за трофейную плоть, будто изголодались. По полю боя в панике понеслись группы подпрыгивающих птицеподобных существ с длинными шеями. Их щелкающие челюсти хватали бегущих солдат и перекусывали надвое. Всего несколько часов назад это была гранд-армия Курион. Издаваемый зверями шум стих, сменившись грохотом двигателей и топотом тяжелых сапог.
Среди дыма и пыли двигались фигуры. Человекоподобные, но крупнее и выше даже абхуманов мигу.  Закованные в грязную броню цвета слоновой кости, они пробивались сквозь туман, словно были для этого рождены. Их вел гигант в лохмотьях и доспехах, несущий громадную косу.
А к нему, раскинув руки, направлялся воин такого же телосложения. Он был окутан тенями, но на его груди пылало янтарное око. Он даже не удосужился достать закинутую за плечи огромную булаву.
Колоссы заговорили о проведенной битве и завоеванном мире. У Курион хлынула кровь. Она пыталась расслышать слова гигантов, зная теперь, кто говорит.
Ей следовало бы ненавидеть этих предателей, этих богоподобных существ, расправившихся с ее армией, но, к своему отвращению, она чувствовала лишь благоговение.
Ее зрение начало гаснуть.
По краям ширились серые пятна.
Магистр войны пожал Мортариону руку по старому обычаю — запястье к запястью. В былую эпоху этот жест был порожден недоверием, однако ныне означал лишь рукопожатие славных воинов.
— Да будут твои планы темны и непостижимы, как ночь, брат, — произнес Мортарион, — а когда придешь в движение, бей, словно молния.
Хорус обвел взглядом творящееся вокруг него опустошение, мертвые тела, разбитые орудия войны и ревущих чудовищ. Он ухмыльнулся.
— На войне некоторых из нас убьют, — сказал Хорус. — Но мы уничтожим их всех.
Последнее, что увидела Тиана Курион — как два примарха сходятся и с лязгом брони обнимаются, как любящие братья.
Обнимаются, празднуя победу.

Глава 21
КЛЯНУСЬ ЖИЗНЬЮ. ЧЕЛОВЕК РЯДОМ С ТОБОЙ. НАСЛЕДИЕ КОРТЕЗА

Улицы Луперкалии были заполнены людьми, валившими в направлении транзитных платформ. Аливия смотрела через наблюдательные блоки «Галена», как они с гулом движутся к верхнему краю долины. Мужчины, женщины и дети тащили на спинах или в перегруженных машинах все, что могли.
Возле вершины долины она заметила инверсионные следы от загруженных челноков, лихтеров и барж снабжения, которые пытались подняться в воздух.
— Что ты видишь? — спросил Джеф из глубины «Галена».
— Я вижу много напуганных лиц, — отозвалась она.
Аливия знала, что их испуг был оправдан.
Ни у кого не было шансов убраться с планеты выше одного к ста. И все же, несмотря на весь тот страх, что она увидела в пробивающейся вверх по склону толпе, люди все равно пропускали «Гален». Какое-то глубоко укоренившееся почтение к символу медиков заставляло их отходить с дороги, и Аливии был отвратителен тот факт, что она считала свою необходимость важнее их.
В конце концов, кем она была, чтобы судить, кому покинуть Молех, а кому остаться? И на кратчайший миг она испытала обиду по отношению к тому, кто поставил ее сюда и поручил ей присматривать за его тайной.
Она бросила взгляд внутрь медицинской машины, где сидели Джеф, Вивьен и Миска, а также Ноама Кальвер и Кьелл. Пятеро людей, которых ей было необходимо вытащить с планеты. Пятеро, чье спасение лишит пятерых других шансов выжить. Аливия была более чем готова совершить такой размен.
Однако от этого у нее на сердце не становилось легче.
Вокс-динамик трещал, повторяя все то же сообщение, которое транслировал на протяжении двух последних часов. Говоривший был таким немногословным, прямолинейным и убедительным, какими могут быть только военные-карьеристы.
Разумеется, сперва она подозревала западню. Ложную надежду, подставленную из враждебности или же по какой-то иной злонамеренной причине. Однако, прослушав сообщение, уловила блеск неприкрытой истины.
Существовал путь ухода с Молеха.
Имперский корабль пережил войну в пустоте и нашел убежище в поясе астероидов. Проведя ремонт и перевооружение, его капитан совершил акт высочайшей отваги и привел звездолет назад.
«Просвещение Молеха» было готово эвакуировать беженцев и выживших при вторжении магистра войны. Окно возможности было узким и уменьшалось с каждой минутой. Вражеские корабли уже сейчас начнут запускать свои реакторы, чтобы покинуть орбиту и пойти на перехват.
Если «Просвещение Молеха» не уйдет в скором времени, то не уйдет никогда.
— Приближаемся к Наветренным платформам, — сообщил Ансон из водительского отделения. Аливия услышала в его голосе волнение. Ему ничего так не хотелось, как остановить «Гален» и отправиться за своей девушкой, однако у Аливии не было времени идти ему навстречу.
Скоро здесь окажется армия магистра войны, а она и без того рискнула слишком сильно, прибыв сюда первой. Будь проклята эта миссия, но она не собиралась дать своим детям умереть на Молехе.
Она улыбнулась. Своим детям. 
— Не волнуйся, Ансон, — произнесла Аливия, затуманивая его тревоги и передавая ощущение благополучия. — Уверена, что Фийя ждет тебя здесь. Она бы не ушла без тебя.
— Нет, не ушла бы, — с облегчением в голосе согласился Ансон.
Она оправдала свою ложь, сказав самой себе, что та сохранит ему жизнь.
«Гален» с грохотом остановился, и Аливия оттащила в сторону боковую дверь машины. Первым делом на нее обрушился запах города, вонь теплых пряностей и дымящегося металла, исходящая от пожаров под горой Торгер.
Это, да еще запах тысяч вопящих людей, столпившихся перед воротами посадочных платформ. Атмосфера была угрожающей, и построившиеся подразделения Стражи рассвета изо всех сил старались сдерживать беспорядки. Смесь эмоций была мощной. Аливия, как могла, старалась отключиться от них, но это было в ее силах лишь до определенной степени.
Она подавила рыдания и откинулась обратно внутрь «Галена».
— Джеф, веди девочек, — произнесла она. — Ноама, Кьелл, вам тоже пора убираться.
Она ударила ладонью по водительской двери.
— Ансон, вылезай. Ты мне тоже нужен.
Джеф выбрался из «Галена», разинув рот в изумлении от размеров города вокруг. Ноама Кальвер и Кьелл помогли девочкам слезть вниз и прижали их к себе, когда стена окружающих тел приблизилась.
— А что с нами? — спросил один из раненых солдат, попросивший их подвезти его назад в Луперкалию.
— Вы все остаетесь на месте, — сказала она, добавив к своим словам усиливающий импульс. — Мне понадобится каждый из вас. Ты, как тебя зовут?
— Баланс. Капрал Аркадийских добровольцев.
— Водил «Гален» раньше?
— Нет, мэм, но провел какое-то время на «Троянце», — отозвался Баланс. — Разница будет невелика.
— Хорошо, залезай вперед и не глуши мотор. Когда я тут закончу, нам придется поторопиться, чтобы попасть в Святилище. Ясно?
Мужчина кивнул и направился вперед, в водительское отделение.
Аливия повернулась к остальным.
— Держитесь за руки и не отпускайте, чтобы бы ни случилось. Что угодно, понятно?
Те закивали, и она почувствовала их страх. Они взялись за руки, и Аливия протянула им свои. Вивьен взялась за одну, Миска за другую, взрослые оказались позади узкой буквой V, и она двинулась вглубь толпы.
До ворот посадочных площадок было около сотни метров, и с каждым раздававшимся ревом нагруженных двигателей, отрывающихся от земли, настроение толпы все ухудшалось. Аливия не знала, какими критериями руководствуется Стража рассвета, чтобы решить, кто проходит, а кто нет, но она подозревала, что большинство из присутствующих здесь людей им не соответствуют.
Она проталкивалась вперед, и ее встречали враждебными взглядами и ругательствами, но она направляла всех в сторону. Напряжение изматывало. Она никогда не считала подобные вещи легкими, как, казалось, делал Джон. Ее таланты были направлены в сторону эмпатических, менее открытых способов манипуляции. Приходилось по-настоящему напрягаться, и каждое новое успокаивающее прикосновение стоило ей больше, чем предыдущее.
Однако это работало, и толпа отступала, давая ей место.
На случай, если все станет действительно скверно, во внутренний карман куртки была засунута ее заряженная ферлахская серпента. Ей не хотелось думать о том, что случится с девочками, если зайдет настолько далеко.
От ворот доносились сердитые голоса. Раздраженные требования, настойчивые мольбы и отчаянные попытки убедить. К большинству были глухи, однако по периодически раздававшемуся стуку и лязгу двери она поняла, что, по крайней мере, кто-то проходит.
Аливия протолкалась вперед. Мужчина в богато расшитом сюртуке развернулся, чтобы обругать ее, но вместо этого сделал шаг в сторону с озадаченным выражением на лице.
— Нет, мисс, после вас, — произнес он.
Аливия кивнула и перевела свое внимание на стражу ворот. Ей было нужно действовать быстро. Возможно, человек рядом с ней и оказался достаточно податливым, чтобы пропустить ее, однако люди позади него не будут столь понимающими.
У охранника ворот была висящая на ремне винтовка, он держал инфопланшет и стилус. Список утвержденных персон, квоты? Неважно, это был ее пропуск на посадочные площадки.
— Нам нужно пройти, — произнесла Аливия, применяя более грубую форму убеждения, чем использовала бы при обычных обстоятельствах. — Мы есть в списке.
— Имя?
— Аливия Сурека, — сказала она и повернулась, чтобы вытолкнуть остальных вперед и сообщить стражнику их имена. Тот наморщился, прочесывая планшет взглядом. Аливия напряглась, чтобы воздействовать на центры восприятия у него в мозгу. Он был из Муниторум. Без воображения. Человек, рожденный жить согласно спискам.
— Смотрите, вот, — произнесла она, протянув руку через ворота и положив ее ему на запястье. — Мы в этом списке.
Мужчина покачал головой, но Аливия вызвала у него в сознании имена ее семьи и Кьелла с Ноамой.
— Я не вижу ваших… ах, погодите, вот же они, — сказал он и кивнул отделению солдат у рычагов управления воротами. — Заходят пятеро.
Ворота представляли собой крестовину, которую разблокировали, чтобы пропустить внутрь запрошенное количество людей. Такие ворота невозможно с легкостью взять штурмом, когда они открываются.
Первыми зашли Кьелл и Ансон, которые были только рады нежданному шансу убраться с планеты. Ноама направилась за ними, но прежде, чем она успела пройти, Аливия крепко обняла ее.
— Присмотри за ними ради меня, — шепнула Аливия.
Ноама кивнула.
— Я бы в любом случае так поступила. Что бы ты ни сделала с охранником для меня, тебе не было нужды этого делать.
— Извини, — сказала Аливия, залившись краской от стыда. — Я знаю, что так и будет.
— Будь осторожна, — произнесла Ноама. — И что бы ты ни собиралась делать, делай быстро. Ты нужна этим девочкам.
Аливия кивнула, и Джеф подтолкнул девочек к воротам. Она обняла его.
— Будь аккуратен и позаботься о наших прекрасных девчушках.
Он улыбнулся. А потом на него обрушился смысл ее слов.
— Погоди, что? Ты остаешься?
— Да, — ответила она. — Я должна.
— Ты не идешь с нами? — спросила Вивьен, и ее глаза наполнились слезами. Аливия опустилась на колени рядом с девочкой и обняла ее.
— Мне все еще нужно кое-что тут сделать, — сказала она.
Миска обхватила ее руками.
— Лив, пойдем с нами. Пожалуйста.
Аливия крепко их обняла и всего на мгновение подумала, не пройти ли просто за ворота. Сесть в челнок и направиться на «Просвещение Молеха». Кто ее осудит? Что она могла сделать против мощи целой армии?
Мгновение прошло, но мысль о том, что она никогда больше не увидит девочек, была как холодный нож в сердце. Она крепко держала Вивьен и Миску, и по ее лицу бежали слезы.
— Мне жаль, но я не могу пойти с вами.
— Почему? — всхлипнула Вивьен. — Пожалуйста, не бросай нас.
— У вас есть ваш отец, — сказала Аливия. — И Ноама с Кьеллом за вами присмотрят. Мне нужно здесь кое-что сделать, поэтому я не могу уйти. Пока не могу. Давным-давно я дала слово, и не могу его нарушить. Как бы мне того ни хотелось.
— Пойдем с нами, — повторила Миска. — Пожалуйста, я тебя люблю и не хочу, чтобы ты умерла.
— Я не собираюсь умирать, — произнесла Аливия. — И когда я закончу, то приду к вам.
— Обещаешь? — спросила Вивьен.
— Клянусь жизнью, — сказала Аливия, зная, что это обещание ей никогда не исполнить. За все годы она нарушила множество обещаний, но от этого делалось больнее всего.
Она успокоила страхи девочек мягким импульсом.
— Слушайте, вам нужно идти. Там челнок, который отвезет вас на звездолет, и это будет самое большое приключение, которое у вас когда-либо случалось. А когда я здесь закончу, встретимся на борту. Разделим приключение, а?
Они закивали, и от веры, которая читалась у них на лицах, у нее едва не разбилось сердце. Аливии ничего так не хотелось, как сесть в этот челнок с ними, навсегда покинуть Молех, но старое обещание держало ее крепче.
Она полезла под куртку и достала потрепанный сборник сказок. Он был с ней дольше, чем она могла упомнить, но там, куда она направлялась, от него бы не было никакого толку. Ей не нравилась мысль, что книга закончит свои дни, навеки затерявшись под поверхностью Молеха, и она вложила ее в руки Вивьен.
И сомкнула пальцы девочки на корешке книги.
— Вив, я хочу, чтобы ты приберегла ее ради меня, — произнесла Аливия. — Это особенная книга, и истории из нее не дадут вам бояться.
Вивьен кивнула и прижала книгу к груди.
— Все будет о’кей? — спросила Миска.
— Да, — ответила Аливия сквозь слезы. — Все будет о’кей.

Возле шеи подул вздох из прошлого, прохладный и пронизывающий, несмотря на изоляцию брони. Локен двигался медленно, стараясь сконцентрироваться на спине доспеха Ареса Войтека. Три серворуки того были плотно прижаты к телу, четвертая держала пассивный ауспик, следивший за окружающим пространством.
На этом уровне внутри «Духа мщения» уже присутствовали внутренние охранные сканеры, и всякий раз, когда Войтек вскидывал ладонь, они останавливались, и Тубал Каин разрабатывал обходной маршрут. Часто таким образом они попадали в места, которые стоило отметить, и указания символов футарка Брора стали еще сложнее.
— Что, если их увидит один из Сынов Хоруса? — поинтересовался Варрен.
— Не увидит, — отозвался Брор. — А если и увидит, то что?
— Ну, они их попросту не сотрут?
Локен уже размышлял о том же самом, но Брор лишь пожал плечами.
— Сотрут, а может, и нет. Нет смысла тревожиться на этот счет.
Локен услышал звук, похожий на шлепок ладонью по трубам. Он остановился и опустился на одно колено, вскинув в воздух кулак.
— Что такое? — прошипел Ногай.
— Мне показалось, я что-то слышал.
— Севериан? Есть что-нибудь впереди?
Вокс зачирикал, захлебываясь помехами. По мере их приближения к носу корабля так бывало все чаще. Войтек утверждал, что дело в повышении плотности машинных духов, но Локен не был в этом так уверен, хотя и не мог сказать, что бы это могло быть по его мнению.
— Ты не думаешь, что я бы об этом сказал? — отозвался Севериан.
— Это значит «нет»?
— Да, это «нет». А теперь заткнись и дай мне работать.

Они вышли в передние галереи, двинувшись по одному из служебных туннелей, который шел по всей длине корабля. Следуя за курсографом Каина в направлении носа, Локен осознал, что эту область корабля уже видел  раньше.
Или, если точнее, она казалась  местом, где он бывал.
Он остановился, чтобы удостовериться, что не ошибся.
Нет, это было одно из таких мест — уединенный забытый уголок в многослойной структуре корабля. Сейчас он был темным, как и тогда, с прикрученных к потолку труб капала солоноватая вода. В маслянистых лужах плавали остатки сгоревших свечей.
— Что-то не так? — спросил Варрен.
— Не могу сказать, — отозвался Локен.
Варрен фыркнул и двинулся дальше. Локен пропустил мимо Ногая с Тюрфингром. Рубио остановился рядом с ним.
— Скажешь мне, если начнешь слышать голоса, да?
— Конечно, — произнес Локен.
Они продолжили движение, входя, как уже знал Локен, в затхлое сводчатое помещение, полное отголосков прошлого и плавающих в воздухе хлопьев пепла. Внутреннее пространство было обрамлено железными прутьями, повсюду лежали многочисленные разбросанные бочки из-под масла, из которых на палубу лились серые отходы.
Следопыты окружили Севериана и Каина, стоявших на коленях посреди комнаты, склонясь и тихо переговариваясь над наспех нацарапанной поверх пепла картой.
— Где мы? — спросил Ногай. — Не похоже, что это заслуживает пометки. Я думал, план состоял в том, чтобы искать значимые места.
— Это место значимо, — произнес Локен, — более чем ты думаешь.
— Это просто трюм, — сказал Рубио, наморщив нос. — Здесь воняет.
— Это здесь они впервые встретились, да? — спросил Круз.
Локен кивнул.
— Здесь встретился кто? — поинтересовался Войтек.
— Безмолвный орден.
— Что?
— Воинская ложа, — произнес Рубио, обходя помещение по кругу. К стенам до сих пор лепились леса, которые подпирали их, словно стальные кости. Брошенные пылезащитные чехлы свисали, как неокрашенные знамена, будто толпа мастеров могла вернуться в любой момент. — Это здесь она началась, порча.
— Нет, — сказал Локен. — Она началась задолго до этого места, но здесь она пустила корни.
— Ты был одним из членов? — спросил Севериан.
— Нет. А ты?
Севериан покачал головой.
— Это было уже после меня. А как насчет тебя, старик?
Круз расправил плечи, словно его оскорбила сама идея.
— Конечно, нет. Когда Эреб принес это в легион, я не понял, зачем нам нужно подобное. Сказал об этом тогда, говорю и сейчас.
Локен пошел по залу, мысленно возвращаясь в то время, когда посетил встречу вместе с Торгаддоном.
— Я приходил сюда однажды, — произнес он. — Не конкретно в это помещение, но в точно такое же.
— Мне казалось, ты сказал, что не был одним из членов, — заметил Брор.
— Я и не был. Меня привел сюда Торгаддон, он думал, что я могу пожелать войти в орден.
— Так почему же не вошел? — поинтересовался Варрен.
— Я заходил взглянуть, чем занимался орден, — сказал Локен. — Воин из моей роты… погиб. Он был одним из членов, и мне хотелось узнать, не связан ли орден каким-либо образом с его смертью.
— Он был связан?
— Не напрямую, нет, однако даже после того, как я увидел, что внешне это не более чем безобидное собрание воинов, у меня оставалось ощущение, будто там что-то начинается. Они слишком хорошо научились хранить тайны, а я не смог заставить себя полностью довериться группе, которая окружает себя такой секретностью.
— Хорошие инстинкты, — заметил Рубио.
Локен кивнул, но прежде, чем он успел ответить, с лесов у стены спрыгнул Рама Караян. Космодесантник в полном доспехе обладал существенной массой, однако ему удалось приземлиться почти беззвучно.
— Прячьтесь, — произнес Караян. — Кто-то приближается.

Они сходились группами по трое-четверо: смертные в масках и тяжелых одеяниях с капюшонами. Локен наблюдал, как они собираются вокруг того, что ему первоначально показалось нерабочим узлом трубопровода. Он был накрыт перевязанным брезентом, но когда первые из незваных гостей зала разрезали веревки и сняли чехол, Локен увидел, насколько был не прав.
Это было не места сбора ложи, по крайней мере, больше не было.
Он попытался подобрать слово.
Святилище. Храм.  Под брезентом помещался алтарь, массивный плинт из пыльной обожженной глины цвета охры, казавшейся странно знакомой. Ему потребовалась секунда, чтобы вспомнить, где ему доводилось видеть в точности такой же камень.
— Давин, — прошептал он. — Этот алтарный камень, он с Давина.
Когда он заговорил, Севериан поднял глаза, покачал головой и поднес палец к губам. Верующие продолжали безмолвно и благоговейно прибывать, пока помещение не заполнило больше сотни человек.
Никто не произносил ни слова, словно они были заняты неким скорбным делом. Некоторые преклонили колени перед алтарем, пока остальные поднимали опрокинутые бочки из-под масла и заново разжигали огни при помощи ветоши, пачек бумаги и склянок с вязким горючим.
Топливо быстро занялось, и вскоре в зале стало тепло от жара пламени. На стенах закачались тени, которые прерывали и рассекали тела, движущиеся в такт какой-то неслышной музыке.
Наконец, появилась последняя группа из восьми человек, которые вели к алтарю полураздетую фигуру. Ее тело явно принадлежало трансчеловеку, оно бугрилось мускулами и подкожными костяными щитками. На плечи была наброшена длинная риза из лиловой ткани, свисавшая ниже пояса.
Севериан постучал двумя пальцами себе по глазам, а затем указал ими на обнаженную фигуру, приподняв брови.
Локен покачал головой. Нет, он ее не узнавал.
Фигуру подвели к алтарю и приковали к палубе. Риза упала с плеч легионера, и только тогда Локен увидел у него на лопатке татуировку в виде Ультимы.
— Почему он не отбивается? — прошептал Локен, и на сей раз Севериан отозвался.
— Может, одурманен? Посмотри, как он двигается.
Локен повиновался и увидел, что Севериан, скорее всего, прав. На лице воина было безвольное сомнамбулическое выражение. Руки болтались по бокам, голова опала на грудь.
Приковав Ультрамарина к палубе, фигуры в рясах начали монотонно распевать исковерканные созвучия, перекрывающиеся не-звуки, которые авточувства Локена фиксировали как пронзительные помехи, похожие на укусы насекомых.
Когда пение достигло пика, в помещение вошла еще одна фигура, столь же генетически усовершенствованная, как и привязанный воин. На ней тоже было одеяние с капюшоном, однако Локен немедленно узнал целеустремленную походку и раскачивающиеся плечи.
— Сергар Таргост, — произнес он. — Магистр ложи.
Пальцы Локена сомкнулись на рукояти цепного меча, но Севериан протянул руку вниз, сжав тыльник оружия. Он покачал головой.
— Он должен умереть, — сказал Локен, когда Таргост зачерпнул из пылающей бочки пригоршню пепла и прижал ее к груди скованного воина.
— Не сейчас, — ответил Севериан.
— А когда?
Таргост извлек из-под своего одеяния меч с коротким клинком — гладий с полукруглым тыльником. Сынам Хоруса не нравился гладий. Слишком короткий и слишком механистичный. Больше подходит воинам, которые сражаются, как одно целое.
Клинок тускло блестел, словно его покрывал слой угольной пыли. Таргост начал вырезать им на теле пленника круговые бороздки. Ультрамарин не кричал. Локен не мог сказать, в чем причина — в его мужестве или же в состоянии искусственно вызванной фуги.
— Когда? — требовательно повторил Локен. Слишком громко. Головы повернулись вверх, вглядываясь во мрак. Их было невозможно увидеть, однако Локен затаил дыхание, и магистр ложи продолжил ритуальные истязания.
Взгляд Севериана полыхнул злобой, а затем метнулся к самой высокой точке лесов на другом конце помещения. Локен ничего не видел, только стык балки и крыши. Место, где пламя не отбрасывало тени там, где должно было.
— Караян?
Севериан кивнул.
— Дай ему выстрелить.
Локена уязвляло, что убить Таргоста выпадет кому-то не из XVI легиона, однако логика Севериана была здравой. Он выпустил эфес меча и развел пальцы, демонстрируя согласие.
— Будь наготове с этим клинком, — произнес Севериан. — Никто не уйдет.
Севериан посмотрел наверх, в тень, и постучал пальцем по центру своего шлема, ровно между глазных линз.
Он поднял три пальца. Два. Один.
Тень озарилась приглушенной дульной вспышкой, и на фоне крыши мелькнул силуэт Рамы Караяна. Локен задержался ровно настолько, чтобы посмотреть, как падает Таргост, а затем выпрыгнул из укрытия.
Он пролетел семь метров и приземлился с гулким ударом, от которого прогнулась плита пола. Его меч с ревом покинул ножны, и он врезался в культистов. Зубья клинка рвали их, при каждом ударе сплеча и сверху вниз перемалывая мясо, кости и одеяния.
Локен помчался к арке входа, через которую они зашли, и встал, будто мифический страж, преграждающий герою путь дальше. Однако это были не герои, а отбросы человечества, отребье, устремившееся за обещанием легкой добычи, которое дали порочные силы, действовавшие внутри легиона.
Они не годились для войны и могли лишь петь, молиться и проливать чужую достойную кровь для вредоносных чуждых сил. Они бросались на него с кривыми клинками и дубинками, сделанными из обломков разрушающегося внутреннего убранства корабля.
Он позволял им приблизиться и безжалостно рубил.
Среди культистов спрыгнули вниз остальные следопыты. Цепной топор Варрена прорубал кровавый путь. Серворуки Войтека поднимали людей над полом и разрывали на части, будто жестокий ребенок пойманное насекомое. Тюрфингр дрался голыми кулаками и хрипло рычал, как будто боролся с верными друзьями.
Локен потерял счет тем, кого он убил.
Их было недостаточно, но, в конце концов, убивать стало больше некого.
Он был покрыт кровью с головы до ног. Несмотря на всепоглощающую убийственную ярость, он чувствовал возле своего плеча чужое присутствие, как будто каждый его удар направлял мастер-фехтовальщик. Внутри шлема раздавался хриплый и гулкий звук, хотя он не сбивался с дыхания.
Локен моргнул, приходя в себя после секунд, которые продолжалась резня.
Рубио стоял посреди груды трупов, его кулаки окутывало смертоносное пламя. С топора Каина капала кровь, Севериан чистил свой боевой нож рясой обезглавленного мертвеца. Брор Тюрфингр сплюнул чужую кровь и вытер перемазанный подбородок локтем.
Круз и Каин осторожно приблизились к Сергару Таргосту, но Локен оставил павшего магистра ложи без внимания. Вместо этого он направился помочь Аресу Войтеку и Ногаю с пленным Ультрамарином. Пока серворуки Войтека перерезали цепи, приковывавшие того к палубе, Ногай опустился на колени рядом с ним и приложил руку к боковой стороне его шеи.
— Друг мой, что они с тобой сделали? — спросил Рубио, срывая с себя шлем. На окружавшей его голову кристаллической матрице больше не плясало свечение, однако в глазах ярко горел огонь.
— Ты его знаешь? — поинтересовался Локен, заметив во взгляде Рубио узнавание.
— Проксимон Тархон, — произнес Рубио. — Офицер Двадцать пятой роты. Мы шли вместе с ними на Арригате, когда нас вел Эрикон Гай.
Локен слишком хорошо помнил тот пропитанный кровью мир. Он бросил взгляд на Варрена и увидел, что тот тоже его вспомнил. Однако сейчас было не время предаваться сожалениям о минувшем.
— Во имя Трона, как он здесь оказался? — спросил Локен.
Рубио опустился на колени возле покачивающегося пленника.
— А как каждый из нас оказался на своем месте? Случайность, невезение? Должно быть, Сыны Хоруса захватили его в бою.
— Так теперь Ультрамарины дают брать себя в плен, да? — поинтересовался Варрен, чистя зубья своего топора от крови.
Рубио бросил на него злой взгляд, но не стал расходовать слова на бывшего Пожирателя Миров. Вместо этого он обернулся к Алтану Ногаю.
— Что они с ним сделали?
— Пока не знаю, — произнес Ногай, вводя стержень сбора данных в резьбовые разъемы, врезанные в тело Проксимона Тархона. — Скорее всего, мощные наркотики, но скоро я буду знать больше. Не волнуйся, мы его вернем.
Кончик пальца Рубио прошелся по разрезам на коже Тархона, и Локен ощутил отчетливую тошноту от очевидности их предназначения.
— Узнаешь их? — спросил он.
— Я видел такие же метки у примитивных племенных культур, которые Тринадцатому легиону приходилось искоренять в первые годы Крестового похода, — произнес Рубио. Его кулаки сжались, а голос выдавал глубину его ярости. На капюшоне замерцало холодное пламя, и дыхание Локена превратилось в дымку.
— Что это такое? — спросил он.
— Предвестье призыва.
— Что это означает?
— Это означает малефикарум, — сказал Брор Тюрфингр, ткнув красным большим пальцем в сторону Таргоста. — Мертвец пытался поднять упыря из Нижнего Мира и облачить его в плоть этого человека.
— Упрощенное толкование, — заметил Рубио, вскинув руку, чтобы упредить нарастающий гнев Брора, — однако, по сути верно.
— И это у него был не первый раз, — прорычал Брор. — Посмотрите на порезы. Ни запинок, ни ошибок. Он уже так резал раньше. На слишком многих других телах, много раз. Этому повезло, что здесь оказались мы.
Локен оставил их и вернулся к Крузу и Каину, стоявшим на коленях возле тела Сергара Таргоста.
Магистр ложи лежал на спине, капюшон сорвало проходящим модифицированным зарядом Караяна. То, что осталось от головы, представляло собой раздробленное месиво из растекающейся мозговой ткани и погнутых металлических фиксаторов. На лоскутах кожи и фрагментах черепа болтались костяные крючки. Один глаз превратился в размазанный кусок разорванной взрывом плоти, другой — в налитую кровью сферу, из которой капали красные слезы.
— Слишком легкий конец для тебя, — сказал Локен.
— Самус здесь,   — произнес Таргост и сел.
Круз отшатнулся, упав на пол, а кулак магистра ложи врезался в горло Каина, разрывая замки горжета голой рукой. Бывшему Железному Воину не хватало воздуха, чтобы закричать, пока изуродованная мертвая тварь выдирала у него из горла жилистые мясистые трубки.
Брызнуло катастрофическое количество крови. Жизнь обрывалась.
Каин рухнул назад, тщетно силясь остановить поток, а Таргост поднялся на ноги. Изуродованное место, где ранее помещалась его голова, заполнилось черным пламенем, смутно напоминавшим по форме череп.
— Самус — рядом с тобой,   — произнес он.

«Царица Савская» яростно пылала, из разорванного нутра «Грозовой птицы» поднимались бурлящие столбы густого черного дыма, тянувшиеся к крыше пещерного ангара. От остальных десантно-штурмовых кораблей тоже не было проку. Мелта-бомбы превратили ядра их двигателей в шлак, а связки бронебойных и осколочных гранат разнесли все механизмы управления внутри кабин в металлолом.
Тридцать Ультрамаринов, переживших бойню, наблюдали, как их спасение с поверхности Молеха горит, обращаясь в руины. Позади на холостом ходу работали их «Носороги». Двигатели кашляли и давились, также умирая.
Аркадон Кирон дерзко встал перед устроенным им инферно и поставил рядом с собой знамя Ультимы XIII легиона — единственное, что он спас из содержимого «Царицы Савской» после того, как опустошил ее от вооружения и боеприпасов.
Его шлем был пристегнут к поясу магнитным замком, ребристые руки экспериментальной сервообвязки были сложены за плечами.
По вымазанному пеплом лицу текли слезы.
— Что ты сделал? — ошеломленно спросил Кастор Алькад.
— То, что должен был, — ответил Кирон. — Я это сделал потому, что не собирались делать вы.
Дидак Ферон двинулся к упорствующему технодесантнику, но Алькад удержал его. Схватка легионера с легионером была плоха сама по себе, но Ультрамарину драться с Ультрамарином? Немыслимо, даже во времена, когда подобные мысли стали нормой.
— Ты убил нас всех, — произнес Ферон. — Вырыл нам могилы на этой жалкой скале.
— Жалкой скале, вверенной нам Императором, — напомнил Кирон. — Или ты забыл клятву, которую мы давали?
— Я ничего не забыл, — сказал Ферон.
— Ты забыл, в чем сила твоей клятвы.
— Ну, напомни.
— В том, что, принося ее, ты просишь Императора быть свидетелем данных тобой обещаний и ожидаешь, что понесешь ответственность за то, как сдержишь их.
Ферон сжал руку на эфесе своего меча. Алькад знал, что ему хватит малейшей провокации, чтобы обнажить оружие и ударить Кирона. Ферон был рожден и воспитан на Калте. Бесцеремонный, но с благородством в сердце, и только это не давало ему убить Кирона на месте.
— Мой родной мир горит, — произнес Ферон. — Однако Ультрамар еще можно спасти. Эта планета потеряна. Если мы здесь умрем, что это даст? Как это послужит Императору, Кирон? Мы — Его Ангелы Смерти, а эта война против Хоруса опрокинула доску.
Ферон протянул руку к трепетавшему на наплечнике опаленному свитку с клятвой, прикрепленному к выпуклой пластине расплавившейся восковой печатью. Он сорвал его и отшвырнул прочь.
— Клятва погибнуть напрасно — это вообще не клятва, — сказал он. — Калт нуждается в нас, а ты не допустил меня туда.
— Времена испытаний не отменяют нашей обязанности исполнять клятву, — ответил Кирон. — В такие моменты это требуется даже сильнее, чем тогда, когда ее легко соблюдать.
Ферон выхватил меч. У него побелели костяшки.
Алькад набрал воздуха. Это зашло слишком далеко.
— Центурион!
Ферон обернулся. Его лицо было багровым от злости.
Алькаду была знакома эта злость. Он тоже ее чувствовал, но, несмотря на кошмар, творившийся на севере у них за спиной, свои позиции восстановила холодная практичность.
— Оставь его, Дидак, он прав, — произнес Алькад, испустив протяжный вздох смирения. — Клятва — это не клятва, если ее можно отставить в сторону согласно своим желаниям. Мы поклялись защищать Молех, и именно так мы и поступим.
— Легат, мы все еще можем выбраться с планеты, — произнес Ферон. Его злость не уменьшилась, однако покидала его с каждым сказанным словом. — Мы можем завладеть другим орбитальным челноком. Захватить корабль, пригодный для перелета в варпе, и пробиваться. Еще можем все изменить. Тридцать Ультрамаринов — не та сила, которую можно легко сбросить со счетов.
— Я принял решение, — сказал Алькад. — Вопрос закрыт. Мы маршируем во имя Молеха.
Ферон начал было подбирать аргументы, но Алькад прервал его прежде, чем он смог продолжить спор.
— Я сказал: вопрос закрыт.
Какое-то мгновение он гадал, не нападет ли на него Ферон, однако десятилетия верности долгу сокрушили всякие мысли о неповиновении.
— Как скажете, легат, — произнес Ферон. — Мы маршируем во имя Молеха.
Алькад жестом отправил своих воинов к груде ящиков с боеприпасами и оружием, которые Кирон забрал с десантных кораблей.
— Собирайте все стволы и клинки, которые вам нужны, — велел он.
Он подошел к Кирону и встал перед ним.
— В любой другой день я бы заставил тебя носить красный цвет дисциплинарного взыскания, но мне нужны все болтеры, какие я могу собрать. Возвращайся в строй и возьми с собой это знамя. Если мы здесь умрем, то умрем под Ультимой.
Внимание Алькада привлекло движение на входе в ангар.
В пещеру въехала кренящаяся широкая машина Армии, и тридцать болтеров рывком вскинулись ей навстречу. Автоматические системы вооружения нацелились на нее, но Кирон быстро ввел перехватывающую команду, увидев нарисованный на лобовом скате красный символ кадуцея.
На борту откатилась тяжелая дверь, и вниз выпрыгнула стройная женщина в запятнанной кровью куртке и износостойкой форме, которая была ей на несколько размеров велика. За ней появилось пять человек. Судя по манере держаться, Армия. У всех было оружие, однако они не представляли угрозы.
— Кто, черт подери, вы такие? — требовательно спросил Алькад.
Женщина с облегчением улыбнулась.
— Легат Алькад, — произнесла она. — Меня зовут Аливия Сурека, и мне очень нужна ваша помощь.

Глава 22
НЕ УЛЛАНОР. ЭТО СТРАХ. ВРАТА АДА

В отличие от момента прибытия Аливии Суреки, когда магистр войны вошел в Луперкалию, город казался брошенным. Первыми появились колонны Легионес Астартес, которые маршировали под знаменами с волчьими головами и племенными рунами Барбаруса, пока солнце клонилось к закату.
Рота Аксиманда несла кровавые трофеи, взятые у побежденного XIII легиона, а юстаэринцы Эзекиля волокли за собой опаленные знамена Легио Круциус, чтобы другие могли топтать их.
К саркофагу «Контемптора» было пригвождено тело Тианы Курион.
За пехотой пошли почерневшие от дыма танки и шагающие машины Вульпы, Интерфектор, Вулканум и Мортис. Их боевые горны исторгали триумфальный рев.
Те из горожан, кто еще не бежал в окружающие деревни и не рискнул направиться на верхние транзитные платформы в надежде обеспечить себе уход с планеты, в ужасе сбились по домам. Вдали рванулись к спасению последние несколько челноков.
Из-под защиты парапетов и ставен за прибытием армии следили подозрительные взгляды. Помимо любопытства, помимо мазохистской потребности видеть своих покорителей Хорус узнал пронизывающий до костей страх.
— В прошлый раз, когда я входил в этот город, я гордо шел с Джагатаем и Львом, празднуя славный триумф, — произнес Хорус. — Я шагал по правую руку от отца, и люди ликующе выкрикивали мое имя.
Мортарион фыркнул с мрачным весельем.
— Да, не совсем Улланор, верно?
Хорус обернулся к трем членам Морниваля, шедшим позади него. Их группа представляла собой жалкое зрелище. Они были покрыты боевыми шрамами и ожогами, но, тем не менее, оставались победителями. Особенно видавшим виды казался Эзекиль. Его глаза были опущены, лицо выражало жестокость.
— Что вы думаете, мои сыновья? — поинтересовался магистр войны, когда они прошли под огромной аркой второй стены.
— О чем? — спросил Аксиманд.
— Почему эти люди не приветствуют наш приход?
— Если не считать того обстоятельства, что мы перебили их армию? — уточнил Кибре.
Хорус отмахнулся от этого шутливого замечания.
— Они боятся, — произнес Аксиманд.
— Чего? Что я предам их всех смерти?
— Возможно, но более вероятно, что они боятся перемен. Прямо сейчас большинство из этих людей гадает, что будет означать для них наш приход. Поработят их? Или освободят? Станут они богаче? Или беднее? Как и все крошечные шестеренки в огромной машине, они знают: неважно, чья рука лежит на рычаге — важно, что она его поворачивает.
— Дай им время, — сказал Хорус. — Они вновь будут скандировать мое имя, когда я принесу им корону Терры.
— Так теперь корона? — произнес Мортарион. — Тебе было недостаточно того, что тебя сделали магистром войны, и теперь ты собираешься стать королем?
— Ты уже успел забыть? — поинтересовался Хорус, когда в поле зрения возникли возносящиеся ввысь башни и золоченые купола.
— Забыть что?
— Я не собираюсь становиться ни королем, ни даже Императором, — произнес Хорус. — Я собираюсь стать богом.

Таргост, или тварь внутри Таргоста, потянулся к Йактону Крузу. Его лицо пузырилось, словно поверхность грязевой трясины. Смрад был ужасающим. Круз отползал на спине, нащупывая пистолет.
Брор Тюрфингр бросился на тварь-Самуса, но это было все равно, что пытаться остановить ногу титана «Полководец». Самус ударом отшвырнул фенрисийца прочь, как человек прихлопывает надоедливую муху. Брор приземлился на горящую бочку и покатился, разбрасывая ее содержимое дождем тлеющих углей.
Челюсти твари с треском широко распахнулись, и изнутри черепа начал сочиться кипящий черный ихор. Из обрубка шеи высунулись зазубренные треугольные зубы, и появилось множество хлещущих туда-сюда вертикальных языков, шершавых и раздвоенных. В бурлящей вязкой массе призрачного черепа возникли многочисленные светящиеся глаза.
Тело вытянулось вверх, из нижних конечностей прорастали пораженные болезнью корни, которые расходились по полу, словно маслянистые канаты.
— Я — Самус,   — хрипло дыша сквозь мускус, пробулькало существо, и это имя затронуло ужасную струну в сердце Локена. В воздухе появился привкус электричества и металла. На стенах задвигались тени, не зависящие от света пламени.
Самус. Он знал это имя. Знал по миру, который привели к Согласию давным-давно в другой жизни. Слышал по воксу и в воздухе Шестьдесят Три Девятнадцать. Слышал, как его произнес Ксавьер Джубал прямо перед тем, как открыть огонь по своим братьям.
«Шепчущие вершины». 
Локен вновь оказался там, в той поблескивающей пещере, сражаясь с товарищем-легионером, когда распались основы его мира.
У него в руке был меч, но он не мог его поднять.
«Это страх». 
Это было то, с чем смертные имели дело каждый день своей жизни. Страх перед чужими, страх перед войной, страх перед болью, перед болезнью. Страх подвести тех, кто им доверился.
«Как возможно было так жить?» 
Локена парализовало, налившиеся свинцом руки висели по бокам.
Варрен атаковал, погрузив лезвие своего топора в живот Самуса. Пилящие зубья вгрызлись глубоко. Тварь согнулась и оторвала Варрена от пола, ее круглый рот сомкнулся на его плече. Брызнула кровь, и руку Варрена свело судорогой, он выпустил топор.
Руки Войтека рубили бока существа, Севериан рассекал хрящевидные отростки, которые хлестали из преображающейся плоти Таргоста. Сделанный сверху выстрел пробил призрачный череп.
«Караян». 
Круз наконец-то достал свой пистолет и вгонял в грудь существа один болт за другим. Оно полностью поглощало массореактивные заряды без какого-либо эффекта.
Самус захохотал и швырнул Варрена в сторону. Тот упал на расстоянии в сорок метров, возле алтаря из давинского камня. Брор Тюрфингр поднялся и заорал что-то Крузу с Северианом. Алтай Ногай что-то крикнул в ответ, в его голосе слышалось удивление.
Доспех Локена зафиксировал внезапное падение температуры.
А затем появился Рубио.
Бывший кодиций бросился на Самуса, его меч казался куском голубой стали, окутанным пламенем. Топор Варрена мало что дал, однако клинок Рубио глубоко рассек плоть твари. Огонь перекинулся с оружия на Самуса, и остатки одеяния Таргоста вспыхнули с ревущим свистом.
Существо завопило, ему, наконец, причинили боль.
Локен почувствовал, как что-то вцепилось ему в ногу, глянул вниз и увидел, что его броню царапает рука Тубала Каина.
Другую руку тот сжимал на собственной шее. Между пальцев била кровь, бурными толчками изливавшаяся из ужасного разрыва на горле. Воин сорвал свой шлем, и его взгляд приковал Локена железной хваткой. Тубал Каин источал злость, поддержку и нечто такое, чего Локен не мог распознать. В расширенных зрачках мерцали трепещущие отражения белого пламени Рубио. Умирающий воин пытался заговорить, но раздавался только влажный булькающий хрип.
Локен увидел, как его глаза остекленели, и понял, что Каин мертв.
И сковывавший его страх исчез.
Он уже сражался с Самусом раньше.
«Они с Випом убили его». 

Локен вскинул меч и атаковал.
Рама Караян следил за боем через прицел своего болтера. На него что-то воздействовало. Тварь, которой противостояли его братья, не фиксировалась. Он видел Брора, Мейсера и остальных, но не существо, с которым они бились.
Однако добычу можно было выследить как по ее следам, так и по их отсутствию.
Его глаз охотника был отточен в молодости, во мраке рудничных выработок Ликея. Владыки Воронова шпиля признали его талант и развили его. Недостаточно невидим для Хозяев Теней, однако идеален для бесшумных убийц из поисковых отделений.
Его авточувства были напрямую соединены с прицелом модифицированного болтера, и он перевел дыхание, интуитивно сопоставляя точки атак братьев. Периферическое зрение выхватывало четкое белое пламя меча Рубио.
Он нашел центр и вдохнул.
Задержал дыхание.
Выстрелил. Израсходованная гильза упала на доски лесов.
Она подпрыгнула медленнее, чем это было возможно. Ее поверхность покрылась светлой паутиной линий изморози.
На стенах задвигались тени. Невозможные тени. Они были повсюду вокруг него, словно охотящиеся волки в сумерках зимнего леса или пыльные дьяволы на пепельных пустошах Избавления.
Караян почувствовал в воздухе холод могилы и ощутил у своего горла твердое и острое лезвие клинка.
— Хорошая винтовка, — произнес скрежещущий голос. — Думаю, я возьму ее себе.
Караян пришел в движение. Недостаточно быстро.
Клинок глубоко полоснул, врезаясь до кости.

Меч Локена разорвал обожженное брюхо твари по имени Самус. Из дымящегося черепа раздался булькающий смех. Вокруг взметнулся пепел и скользкие обгоревшие куски мяса. Сквозь раны в почерневшей плоти лилось красное свечение, будто из печи.
Руки Таргоста потянулись к нему, удлиняясь и треща, словно раскалывающиеся в огне поленья. Локен всадил ему в грудь заряд болтера и отсек кисть руки. На месте обрубка заизвивалась очередная корчащаяся конечность, уродливая и искореженная.
— Оно уязвимо! — крикнул Рубио. — Его связь с варпом истончается.
Следопыты окружили демоническое создание, рубя и расстреливая его. Даже в столь отчаянной обстановке каждый выстрел был тщательно выверен, а каждый удар наносился точно.
— Я знаю тебя, Гарвель Локен,   — прошипело существо, нависнув над Локеном. — Я забрал душу твоего брата в той горной пещере. Он до сих пор кричит в муках.  
— Не слушай его, — заорал Рубио, блокируя хлещущую конечность из блестящей темной плоти. Капюшон библиария пылал сине-белым огнем.
— Молчи, ведьмак!   — взревел Самус. Мощь слов существа повергла Рубио на колени. Оно изрыгнуло из своего корчащегося зубастого пищевода поток черного пламени. Рубио взметнул мерцающую стену колдовского огня, пламя опало и потухло.
Севериан приблизился и ударил клинком в спину демона, раздирая ее снизу вверх. Локен даже не заметил, как он двигался. Наружу вывалились скрученные кольца, которые когда-то могли быть внутренностями, но теперь представляли собой распадающиеся петли мертвой плоти.
Тварь крутанулась и с противоестественной быстротой сбила Севериана на пол. Издав вопль, полный незамутненной силы, она отшвырнула Войтека с Крузом прочь и опрокинула Локена на палубу скользкими руками, похожими на покрытых волдырями змей.
Локен увидел гладий, которым Таргост калечил пленного Ультрамарина. Ультима из слоновой кости на тыльнике сверкала в свечении огня. Клинок был темен, однако на нем поблескивал свет звезд. Он потянулся к оружию, но первой его подобрала рука с покрытыми струпьями костяшками и разбитыми пальцами.
— Это мое, — произнес Проксимон Тархон.
Локен вскочил на ноги, а изрезанный воин Ультрамара метнулся вперед. Он подкатился под извивающиеся руки Самуса и всадил гладий тому в живот.
Эффект оказался мгновенным и сокрушительным.
Тело Таргоста развалилось на части, будто каждая молекулярная связь в его плоти внезапно разорвалась. Оно превратилось в жидкость и распалось зловонной лужей гнилостной материи.
Следопыты рассыпались. Севериан оттащил тело Каина от расширяющего озера дымящейся жидкости. Локен опустил меч и судорожно выдохнул. Казалось, он сдерживал этот выдох на протяжении десятков лет.
Алтай Ногай поспешил к Каину и опустился возле него на колени.
— Ты ничем не сможешь ему помочь, — сказал Локен.
— Да освободится тот, что мертв, от долга легиона, — произнес Ногай, когда редукторный блок его перчатки скользнул на место.
Локен услышал приглушенный треск выстрела за долю секунды до того, как лицевой щиток шлема Ногая вышибло наружу.
Апотекарий завалился на тело Каина, на затылке его шлема дымилось пробитое входное отверстие.
С верхних уровней помещения спрыгнули воины в доспехах. Сыны Хоруса. По меньшей мере дюжины две, закованные в черненую броню цвета ночи. Линзы шлемов блестели мертвенным светом, словно по другую сторону бурлило холодное пламя.
Большинство было вооружено болтерами. Он заметил плазмомет. И мелту.
Локен поборол потребность потянуться к собственному оружию.
— Поднимете хоть одно оружие и умрете все, — произнес воин без шлема. Локен не узнал его, но увидел ровные черты того, кого они когда-то называли истинным сыном. 
— Ноктюа? Грааль Ноктюа из Заколдованных? — сказал Севериан.
Локен резко повернул голову.
Севериан пожал плечами.
— Он был в Двадцать пятой роте, как и я.
— Севериан? — в явном ошеломлении произнес Ноктюа. — Когда магистр войны сказал, что двое вероломных трусов вернулись вместе с блудным сыном, я понятия не имел, что он подразумевает тебя. И Йактон Круз? Твое имя стало ругательством с того момента, когда ты бросил легион в миг его величайшего триумфа.
От слов Ноктюа Круз дернулся, однако расправил плечи и ответил:
— Ты говоришь о миге, когда мой легион умер.
Локен никогда не испытывал к Йактону Крузу большего уважения.
Следопыты неохотно поснимали с себя вооружение, и Сыны Хоруса в черной броне сжали кольцо вокруг них. Теперь, при более близком рассмотрении, Локен заметил, что их пропорции слегка неправильны, асимметричны и не вполне вертикальны, как будто воины внутри вовсе не легионеры, а бесформенные противоестественные существа.
Или же превращаются в них.
— И ты, Тринадцатый легион, — произнес Ноктюа. — Особенно ты.
Проксимон Тархон медленно положил свой гладий, и Локен увидел в его ясных глазах такие бездны расчетливой ненависти, каких ему никогда не доводилось встречать. На ритуальных разрезах запеклась кровь, размазанный пепел должен был вечно отмечать шрамы.
— Когда я снова его возьму, то сделаю это, чтобы пронзить им твое сердце, — сказал Ультрамарин.
На это Ноктюа улыбнулся, но ничего не ответил.
— Граэль Ноктюа, мелкий ты ублюдок, — произнес Севериан, кладя свой клинок. — Ты знал, что когда поднималась твоя кандидатура, я трижды выступал против повышения? Я всегда говорил, что ты слишком хитрый, слишком готовый услужить. Плохие качества для лидера.
— Похоже, ты был неправ, — отозвался Ноктюа.
— Нет, — сказал Севериан. — Не был.
— Думаю, что был. Я теперь в Морнивале.
Сердце Локена сбилось с ритма при упоминании о Морнивале, о братстве, к которому когда-то принадлежали они с Торгаддоном. Братстве, столь близком к магистру войны, насколько это вообще возможно.
— Кто-то сказал «Морниваль»?
Говорящий спрыгнул из-под потолка, и Локен застонал, увидев в его руках модифицированный болтер. Оружие Рамы Караяна. С патронника и дула капала кровь.
— Я помню Морниваль, — произнес воин.
Как и у остальных, стоявших вокруг, его доспех был черным и не отражал света. На нем не было шлема, как и на Ноктюа, и что-то в его мрачной самоуверенной развязности придавало ему жутковато-знакомый вид.
Воин подобрал с пола гладий Тархона и повертел темный блестящий клинок, словно любопытствуя, для чего тот создан. Он покачал головой и убрал оружие в пустые заплечные ножны.
— Бедный проклятый Самус, — с ухмылкой сказал он Локену. — Он только-только заслужил возвращение после того, как плоть его носителя убил на Калте такой же прямолинейный воин, как ты. Это уже входит в тенденцию.
— Кто ты такой? — спросил Локен.
— Никто меня не помнит, — заметил воин. Он ухмыльнулся, обнажив безупречные белые зубы. — Мне было бы больно, не будь я уже мертв.
— Ты — Гер Геррадон, — произнес Круз. — Один из бойцов Маленького Хоруса Аксиманда.
— Надо признать, тело принадлежит ему, — отозвался Геррадон. — Но его давно нет, Йактон. Я перерожденный Тарик, тот-кто-теперь-Тормагеддон.

Аливия вела Ультрамаринов и пятерых своих солдат все ниже и ниже по извивающимся петляющим лестницам под Святилищем. Стены были стеклянистыми и гладкими, их вырезала в геомантических корнях горы Торгер колоссальная мощь самого необыкновенного разума Галактики.
На этой глубине не горело никаких светильников, мрак пронзали только прожекторы доспехов Ультрамаринов. Казалось, сюда никто не заходил, и это было именно потому, что сюда никто никогда не заходил.
— Насколько глубже эти ворота, мадемуазель? — спросил Кастор Алькад. К его броне до сих пор цеплялся запах плазменного огня, а у дыхания был жаркий привкус жженого камня.
— Уже недалеко, — отозвалась она, хотя по мере их погружения расстояние становилось все более субъективной величиной.
— А откуда вы об этом знаете?
Аливия попыталась придумать способ ответить, чтобы не показаться сумасшедшей.
— Я сюда приходила очень давно, — произнесла она.
— Вы уклоняетесь от ответа, — заметил Алькад. — Да.
— Так почему я должен вам верить?
— Вы уже поверили, легат, — сказала Аливия, повернувшись и одарив его своей самой обаятельной улыбкой. — Вас бы здесь не было, если бы не поверили.
Она уже рассказала им о том, что находится под Святилищем — о вратах, которые в минувшие эпохи закрыл Император и которые планировал открыть Хорус. Рассказала, что по ту сторону врат лежит источник чудовищно опасной силы, и, к счастью, этого им оказалось достаточно.
Ей не доставляла удовольствия перспектива пытаться применить свое эмпатическое воздействие к воинам XIII легиона, но, как оказалось, не было никакой необходимости оказывать давление на душу легата.
Было несложно понять, почему.
Она предложила ему последний жизненный путь, на котором можно добиться чего-то стоящего, и он ухватился за него обеими руками.
— Противостояние тридцати человек мощи двух легионов замечательно звучит в почетных списках, — сказал он, когда она сообщила, чего хочет от него и его людей. — Однако последние бои — это как раз тот вид теории, которой нас всю жизнь учат избегать.
— И это не тот бой, от которого мы станем уклоняться, — предупредила она.
— Лучше сражаться за что-то, чем умереть просто так.
Он произнес это все с тем же бесстрастным лицом. Ей не хватило смелости сказать ему, что именно из-за подобных утверждений люди тысячелетиями продолжали драться друг с другом.
Они обнаружили, что цитадель заполнена беженцами. Большинство не обращало на них внимания, однако некоторые молили о защите, пока Дидак Ферон не сделал предупредительный выстрел поверх голов.
Святилище и его потайные уровни, действительно интересные уровни, о которых не было известно даже сакристанцам и Механикум, располагались под брошенным Божественным убежищем. Аливия совершала каждый сложный поворот по катакомбам и находила все спрятанные двери так, словно проходила здесь только вчера.
В прошлый раз, когда Аливия взбиралась по этим самым ступеням, ее ноги казались сделанными из резины, а спину, будто слой изморози, покрывал пот. Она помогала ему  вернуться в мир: ее рука обнимала его за талию, его — лежала у нее на плече. Она старалась не дать его мыслям — обычно столь недоступным — проникнуть в ее собственные, но он был слишком силен, слишком измучен и травмирован тем, что находилось за вратами, чтобы держать все в себе.
Она видела такое, что жалела об увиденном. Будущее, снившееся ей с тех пор в кошмарах или нарисованное тушью на страницах забытого сборника сказок. Омерзительные вещи, которые теперь вторгались в явь по приглашению тех, кто не имел ни малейшего понятия, какую ужасную ошибку совершает.
— Эти проклятые ступени хоть где-то кончаются? — спросил Ферон.
— Кончаются, но будет казаться, будто это не так, — ответила Аливия. — Это что-то вроде побочного эффекта от пребывания так близко к рубцу на ткани пространства и времени мироздания. Или часть защитных механизмов врат, забыла, что именно. Поразительно, как много людей просто сдается, подумав, что никуда не попадут.
— Я фиксировал наш маршрут, — произнес технодесантник по имени Кирон с интонацией превосходства, которая предполагала, что он равен всему, что может бросить против него это место.
— Не фиксировали, — сказал Аливия, постучав себя пальцем по виску. — Поверьте мне.
Кирон откинул часть своей перчатки, и возникла вращающаяся голограмма. Трехмерный курсограф. Кирон сразу же замер и насупился, когда зернистое изображение заполнилось множеством маршрутов и несуществующих ответвляющихся проходов.
— Я же говорила, — заметила Аливия.
— Но они на самом деле кончаются? — спросил Алькад.
Вместо ответа Аливия вышла в широкий коридор. Она знала, что любой из Ультрамаринов поклянется, что несколько секунд назад прохода тут не было. Как и все прочее здесь, он был гладким, вулканической природы, но тут присутствовал свет, который блестел внутри скалы, словно луна на поверхности океана.
Достаточно широкий, чтобы в нем легко прошли плечом к плечу шестеро легионеров, коридор был длинным и вел в грубо высеченную камеру из долбленого кирпича цвета умбры. Император никогда не рассказывал ей, как появилось это помещение или как Он узнал о нем — только что оно было здесь еще до того, как геологические силы минувшей эпохи создали сверху гору.
Здешние каменные кирпичи были вырезаны руками древних, но Аливии никогда не нравилось слишком пристально глядеть на пропорции блоков или их едва заметное неправильное расположение. Это всегда вызывало у нее странный дискомфорт и ощущение, будто те руки не принадлежали ни одному из видов, известных нынешним обитателям Галактики.
Ультрамарины рассредоточились, мышечная память и укоренившаяся практика заставили их образовать рабочее оборонительное построение. Смертные союзники Аливии, в особенности Баланс, держались поближе к ней, будто телохранители.
— Это оно? — спросил Алькад, не в силах скрыть разочарование в голосе. — Это те Врата Ада, о которых вы говорили?
— Это они, — согласилась Аливия с насмешливой улыбкой. — А чего вы ожидали? Врат Вечности?
Она кое-что им рассказывала о том, что лежит по ту сторону врат, однако Аливии приходилось признать, что они не выглядели в точности как самое надежное средство сдерживания чего-то столь жутко опасного. Неровные куски темного камня с белыми прожилками образовывали высокую арку в темно-красном основании горы.
Пространство внутри арки представляло собой зеркально-гладкий черный камень, похожий на обсидиановую плиту, вырезанную из идеально плоской толщи лавы. В его поверхности не отражалось ничего из того, что находилось в помещении.
— Мы ожидали увидеть что-то такое, для преодоления чего потребуется большее, чем горный бур или подрывной заряд, — сказал Кирон.
— Поверьте мне, — произнесла Аливия. — Ни вы, ни Механикум не сможете задействовать ничего, что бы их открыло.
— Так как же Хорус планирует открыть их?
— Он — кровь от крови Императора, — ответила она. — Этого будет достаточно, если только мне не удастся их запечатать.
— Вы же говорили, что Император их запечатал, — сказал Ферон.
— Нет, я сказала, что Он их закрыл, — произнесла Аливия. — Это не то же самое.
Алькад странно на нее глянул, как будто теперь отчасти понял истину касательно того, кто она.
— А откуда вам известно, как их запечатать? — поинтересовался он.
— Он мне показал.
Кирон постучал по черной стене одной из своих серворук. Не раздалось вообще никакого звука. По крайней мере, в этом  мире.
— Если то, что находится по ту сторону этого места, столь ужасно, почему же Император не запечатал их сам?
— Потому, что Он не мог. Ни тогда, ни, возможно, вообще, — ответила Аливия, вспомнив изможденное постаревшее лицо, которое увидела за чарами. Для нее он отсутствовал не дольше одного удара сердца, однако она увидела на лице, которое на ее глазах прошло врата, следы сотен лет.
— Император не мог их запечатать, а вы можете? — спросил Кирон. — Простите, мадемуазель Сурека, мне сложно в это поверить.
— Мне плевать, во что вам там сложно поверить, — бросила Аливия. — Есть вещи, которые бог может сделать, а есть те, которые не может. Потому-то порой им нужно, чтобы за них делали грязную работу смертные. Император оставил армии для охраны от явных незваных гостей, однако Ему требовался кто-то, чтобы не пускать одиноких безумцев, искателей темного знания, или любого, кто случайно наткнулся на правду. За время моего пребывания на Молехе я убила сто тринадцать человек, которых притянул сюда шепот зла, просачивающегося из-за врат. Так что не смейте сомневаться насчет того, что я могу!
Она вдохнула, успокаиваясь, и стряхнула с себя куртку, заткнув заряженную ферлахскую серпенту за пояс формы. Она чувствовала себя глупо из-за того, что вышла из себя, но в этом месте все эмоции усиливались.
— Сколько вам лет, мадемуазель Сурека? — спросил Алькад.
— Какое это имеет отношение к чему-либо? — поинтересовалась Аливия, хотя в точности знала, куда он клонит.
— Император последний раз был на Молехе более века назад, — сказал Алькад. — И даже если учесть омолаживающие процедуры, ваш возраст и близко не подходит, чтобы вы могли быть рядом с Ним.
Аливия горько и безнадежно рассмеялась.
— Вы не знаете, сколько мне лет, Кастор Алькад. И сейчас я жалею, что это известно мне самой.

Локену показалось, будто у него из легких выдавили весь воздух до последнего кубического сантиметра. Ему хотелось опровергнуть то, что сказала тварь, носящая лицо Геррадона, однако голос, манера держаться… все указывало, что это была правда.
«Когда увидишь меня, убей». 
К нему снова вернулись слова, шепот которых он слышал в тени своих покоев на «Тарнхельме». Нет, не так. Это было не воспоминание, казалось, он опять их слышал. Как будто с ним все еще говорил некий фрагмент того, что когда-то было его другом.
Меч и болтер Локена лежали перед ним на полу. Было бы нетрудно подхватить их, но смог бы он всадить в Геррадона болт прежде, чем остальные его застрелят? Имело ли это вообще значение?
Он подавил желание убивать.
— Тарик? — произнес он, выдавив имя сквозь стиснутые зубы.
— Нет, — раздраженно вздохнув, ответил Геррадон. — Ты что, не слушал? Я — Тормагеддон. Я ждал в варпе, когда Маленький Хорус отсек Тарику голову, и схватил яркую побрякушку его души прежде, чем ей смог полакомиться кто-нибудь из детей варпа. Знаешь, он вопит и умоляет, будто побитая собака. Фулгрим вел себя так же, а ведь он был примархом. Только представь, как это скверно для Тарика.
— Не слушай его, Локен, — предостерег Рубио. — Отродья варпа кормятся болью, которую причиняет их ложь.
Граэль Ноктюа пнул Рубио под колено, сбив псайкера на пол. Тот распростерся от удара прикладом болтера. Брор Тюрфингр ощерился на Ноктюа, но Севериан покачал головой.
Локен испытывал горе. Он печалился о гибели Нерона Випа и скорбел о боевых братьях, которых терял. Смерть Тарика на Исстване практически сломила его и ввергла в бездну безумия. Он не был уверен, выбрался ли в действительности оттуда.
До настоящего момента.
Он поднял голову и разжал стиснутые кулаки.
— Нет, — произнес он. — Тарик никогда не стал бы умолять. Даже в смерти он сильнее этого. Говоришь, он кричит? Я тебе верю. Но он кричит не от боли, он кричит, чтобы я убил тебя.
— Я первый из луперков,  — сказал Геррадон. — Братьев Волка. И ты не можешь меня убить.
Локен потер подбородок рукой и снова склонил голову. Когда он снова взглянул на Гера Геррадона, на его лице была улыбка.
— Знаешь, если бы ты просто дал ему умереть, меня бы тут не было, — произнес Локен. Теперь он мог вслух признать образы и звуки, которые терзали его с момента визита на берег Моря Спокойствия.
— Я видел и слышал Тарика Торгаддона на каждом шагу этого путешествия, — продолжил Локен. — Он давно мертв, однако он вернул меня на «Дух мщения». Вернул, чтобы я убил тебя и освободил его.
Геррадон бросил винтовку Караяна одному из легионеров с мертвыми глазами и шагнул к Локену, широко разводя руки.
— Так сделай свой лучший выстрел, — сказал Геррадон.
— Стой на месте, — вмешался Грааль Ноктюа. — Он не может тебя убить? Что ж, ты тоже не можешь его убить. Он нужен магистру войны живым.
Геррадон ухмыльнулся и указал на преображенных воинов в черном, которых он назвал луперками.
— Посмотри, как следует, Гарви, — произнес Геррадон. — Ты станешь точно таким же, как они. Я собираюсь поместить внутрь тебя демона.

Глава 23
ПЛАТА КРОВЬЮ. ОБСИДИАНОВЫЙ ПУТЬ. БОГ СРЕДИ ЛЮДЕЙ

— И это — лучшая оборона, какую смог обеспечить наш отец? — произнес Мортарион, когда в стеклянистые каменные стены рядом с ним врезались заряды болтеров. Повелитель Смерти ответил парой выстрелов из «Лампиона». Столь ярких, что от них слезились глаза.
Аксиманд не видел, попали ли они в цель, но предполагать, что в XIII легионе на двух воинов стало меньше, можно было смело.
— Немного пустяшных чар и горстка легионеров? Аксиманд слышал в голосе Повелителя Смерти копившееся десятилетиями презрение, и не смог даже в пылу боя оставить это замечание без комментариев.
Только не после пролитой им крови. Только не после того, как погибло так много воинов под его командованием.
— Это не все, что он оставил, — буркнул Аксиманд. Отброшенная обратно по коридору граната взорвалась с кратким грохотом, и он продолжил:
— Он оставил миллионы людей и танков. Оставил армии, с которыми сражались и которых сокрушили Сыны Хоруса. А что сделала Гвардия Смерти? Снесла джунгли и вырезала побежденного врага?
Мортарион оглядел Аксиманда внимательно, будто взрослый мужчина — ребенка-выскочку. Его пальцы крепче сжали Безмолвие. Те из Савана Смерти, кто не стрелял в коридор, приближались к Аксиманду, пока Мортарион жестом не отправил их обратно.
— Возможно, когда-то ты и был истинным сыном, Маленький Хорус, — произнес Мортарион низким голосом, похожим на скрежещущее рычание. — Но посмотри в зеркало. Ты больше не Сеян.
Аксиманд высунулся наружу и выстрелил. Синий шлем разлетелся веером керамита и крови.
— Какое это имеет отношение к чему-либо?
Повелитель Смерти придвинулся вплотную. Его слова предназначались исключительно Аксиманду.
— Это означает: думаешь, ты особенный? Ты — никто. Это означает: неважно — из Морниваля ты или нет, потому что я прикончу тебя, если ты снова заговоришь подобным образом.
— Луперкаль вас убьет.
— Твоя смерть вызовет недовольство моего брата, но меня он простит. А ты — в любом случае — останешься мертв.
Рядом с Аксимандом возник Хорус. Свирепая предвкушающая ухмылка создавала впечатление, что он моложе и сильнее, чем когда-либо. Он высунулся в коридор и изверг из встроенных в перчатку болтеров ревущий всполох пламени.
— Будут и другие, — сказал Хорус, ныряя обратно за укрытие, когда по проходу прошлась пара сцепленных станковых тяжелых болтеров. — Отец не станет полагаться на то, что смертные уберегут его секрет. У него наверняка будет какой-то запасной ход.
— Лишняя причина позволить мне отправить сюда Грульгора, — сказал Мортарион, перекрикивая сокрушительные удары и детонации разрывных боеприпасов. — Он быстро с этим покончит.
Хорус покачал головой:
— Нет, мы поступим по-моему. Так близко от врат Грульгор может убить нас всех.
«Грульгор?» 
Аксиманду было известно это имя, он читал его в списках потерь. Он оглянулся на юстаэринцев, которые фиксировали свои абордажные щиты на месте, и не удивился, увидев, что позиции по флангам занимают Абаддон и Кибре. Их щиты были покрыты брызгами крови, образовывавшими неслучайные круговые остроконечные узоры.
— Готов, Эзекиль? — спросил Хорус своего Первого капитана.
Вместо ответа Абаддон ударил щитом об пол и вставил свой комби-болтер в огневую прорезь.
— К твоим услугам, брат, — произнес Хорус, отходя назад и занимая место во главе строя юстаэринцев. Один из терминаторов пристегнул к бронированной руке Луперкаля щит — ужасающе малое прикрытие на фоне могучего тела.
Мортарион жестом направил вперед двух воинов, вооруженных роторными ракетными установками.
Хорус кивнул, и проход заполнился сокрушительным болтерным обстрелом. Двое Гвардейцев Смерти шагнули вперед и дали залп ракетами. Боеголовки пронеслись по коридору. Аксиманд уловил металлический кашель детонаций. Глушащие бомбы и осколочные.
Один из воинов упал на колени, затылок его шлема вышибло наружу. Второй зашатался, большую часть его грудной клетки разорвало изнутри бронебойными массореактивными зарядами.
— Луперкаль! — заорал Абаддон, и Хорус повел юстаэринцев вперед.
Сомкнув щиты, строй безостановочно маршировал в ногу, углубляясь в коридор. Сапоги напоминали механические поршни. Пригнув головы и выставив щиты, юстаэринцы перекрыли всю ширину прохода. По ним молотили выстрелы.
Недостаточно, чтобы остановить.
Даже не близко к тому, чтобы их остановить.

Аливия выводила на поверхности врат узоры, которые запомнила тогда и помнила все эти годы. От каждого движения по ней проходила дрожь болезненного отвращения.
Ей лучше, чем большинству, было известно, что лежит по ту сторону врат.
Ей было известно, как оно жаждет того, что находится по эту сторону.
Закрытые врата — лучше, чем никаких врат. Воющие, безумные, хищные твари с другой стороны не собирались отдавать даже столь непрочную опору без боя.
Эмпатический дар Аливии теперь стал проклятием. В такой близости от врат все неприятные мысли, когда-либо посещавшие ее, усиливались. Она вновь переживала боль, причиненную ей каждым предавшим ее возлюбленным, каждым ранившим ее нападавшим и каждым брошенным ею самой.
И все эти мысли, чувства и состояния принадлежали не только ей одной. Возле нее стояли на коленях, прижав свои винтовки к плечам, Баланс и четверо из его людей. Они были солдатами, и у них было множество скверных воспоминаний, которые также заполняли ее мысли. По лицу струились слезы, грудь сводило сокрушительными спазмами рыданий.
Она уже не в первый раз выругалась на мертвом языке из-за того, что именно ей предоставили сделать это. Ей было известно, что он не мог этого сделать. После того что он совершил в мире по ту сторону, для него было бы самоубийством подойти так близко к тем, чью силу он похитил.
Все мантры, что она шептала, сбивались. Все линии, которые она выводила лунной содой, гасли прежде, чем она успевала наполнить их силой. Она не могла сконцентрироваться. Она провела столько лет, ожидая этого момента, и не могла добиться проклятой концентрации.
На самом деле, едва ли в этом было что-то удивительное.
Шум боя был невероятен. Болтеры и прочее, более тяжелое вооружение заполняли проход разрывными снарядами, но она знала, что этого не хватит, чтобы остановить магистра войны.
Ей было известно, что в конечном итоге Хорус отыщет это место. И он нашел его — быстрее, чем она надеялась. Она бы никогда не согласилась с решением скрыть существование и природу варпа, но если Аливия чему-то и научилась за свою долгую жизнь, так это тому, что совершенно бесполезно искать виновных, когда все уже произошло.
Вместе с ней и ее телохранителями стояли четверо Ультрамаринов — живая стена из плоти и керамита. Только в этом месте смертные могли уцелеть. Находиться в центре перестрелки легионов и при этом быть без брони — верный способ расстаться с жизнью.
Кастор Алькад взял с воинов, защищавших ее маленький отряд, клятву сражаться так, будто позади них — сам Император.
Этим людям предстояло умереть за нее.
Они не были первыми, кого постигнет такая участь, но она всей душой надеялась, что они станут последними.
Помещение сотряслось от взрыва, и Аливия закашлялась от едкого дыма движущихся газов. Она почуяла в воздухе привкус дымки распыленной крови. Плохо. Особенно, когда каждый из присутствующих полыхает агрессией. Ультрамарины любили свою практику, однако они принесли в жертву слишком многое, чтобы сражаться беспристрастно, когда причина их боли находится так близко.
Аливия глубоко вдохнула, представляя Вивьен и Миску. Даже Джефа с его печальными глазами пристыженной собаки и нелепой верой в то, что он должен ее защищать. Она скучала по ним и надеялась, что «Просвещение Молеха» уже набирает скорость, двигаясь к точке Мандевилля системы.
Нет, это не помогало. Ей требовалось нечто большее, нечто нежно лелеемое. Она вспомнила, как ауспик идущего из Офира транспортного погрузчика дал сбой, и тот налетел на затопленную мину в гавани Ларсы. Она была не на корабле, но видела, как он утонул со всем экипажем. Вернувшись домой, она узнала, что Вивьен с Миской думали, будто она находилась на борту, и несколько часов оплакивали ее, считая погибшей.
Она вспомнила, как обнимала обеих, когда их, уставших, сморил, наконец, сон. Их теплое дыхание и запах волос напомнил Аливии о давно минувшем времени, о завершившейся жизни, когда она пребывала в блаженном неведении относительно собственной природы и рока, приближавшегося к Аркадии.
Тогда она была счастлива, и она воспользовалась этим, чтобы подавить жестокие мысли, вторгающиеся в ее душу. Аливия рисовала символы, которые ей показывали. Точные сочетания пересекающихся линий, которые не могли пересекаться. Кривые, нарушавшие все установленные правила исчисления. Геометрия безумия.
Она произносила слова, не являвшиеся словами, вливая в свои действия желание запечатать каждый дюйм этих врат. Руки описывали представляемые ею жесты, двигаясь по поверхности гладкой черной преграды.
Во всяком случае, выглядевшей и казавшейся твердой преградой, но не являвшейся ею.
Это, скорее, был струп на прорехе, которую никогда не следовало проделывать. Невозможный объект, существовавший в бесконечном числе возможных реальностей. Он не был ни реальным, ни нереальным.
Ведущая в преисподнюю дверь, которую Аливия теперь пыталась уничтожить.
Окружающее пространство посерело, мир стал монохромным факсимиле, на котором она была единственным цветным пятном. Она слышала выстрелы, крики боли и взрывы. Все это было приглушенным и невыразительным, словно доносилось с далекого поля боя.
Ее руки сияли, оставляя за собой отголоски свечения варпа. Начал возникать узор. Разобщенное знание, рассеянное в ее душе, собиралось в многомерную структуру, которая отчасти была нерушимой печатью, а отчасти — подрывным зарядом.
Аливия улыбнулась, увидев хитрость замысла, ту аккуратность, с которой все это таилось внутри. Конструкция была столь сложной, что она практически не возражала, чтобы ее использовали подобным образом.
Несомненно, она бы не возражала, даже если завершение этого дела убьет ее.
Аливию окатило струей крови — она закричала. Один из ее защитников упал — в его кобальтово-синем нагруднике была пробита дыра. Ударная волна обрушилась на нее и сбила наземь. Крутящийся осколок раскаленного металла вспышкой боли полоснул ее по плечу. По спине потекла кровь.
Реальность вновь просачивалась в ее сознание. Шум, страх, удушливые облака дыма. Аливия услышала тяжелую поступь и скрежет железа по камню. Она перекатилась на бок, моргая, чтобы прогнать слезы от боли в плече.

Левая рука казалась бесполезной. Обоняние заполнял смрад горелого мяса. Возле нее на спине лежал Баланс, которому досталась большая часть удара, сбившего ее на землю. Его останки можно было опознать только по уцелевшей половине головы.
Аливия подняла глаза — как раз вовремя — и увидела, что в комнату пробивается ребристая стена сцепленных щитов. Сыны Хоруса с абордажными щитами. Рассеянные взрывами ракет, прижатые подавляющим обстрелом Ультрамарины не имели шансов удержать позицию.
Концентрированные очереди выстрелов укладывали их по двое-трое.
По мере увеличения площади помещения расширялась и линия щитов. Шедшие позади воины Сынов Хоруса увеличивали строй, добавляя к нему еще больше стволов.
Аркадой Кирон пробил в стене щитов брешь при помощи скоординированных выстрелов из однозарядных плазмометов на своих механических руках. Все заряды попали в цель точно и одновременно, разнеся на части один из щитов и прикрытого им воина.
Технодесантника сразил массированный огонь болтеров. Нелепо избыточная мощь до неузнаваемости изорвала его плоть и полностью разрушила механическую аугметику. Дидак Ферон и Кастор Алькад бросились в проделанный Кироном разрыв, пытаясь расширить его.
Силовой меч Ферона рассек щит и державшую его руку. Болт-пистолет в упор палил в лицо терминатору. Столь громадные боевые чудовища практически совсем не нуждались в смертной плоти. Болты детонировали при попаданиях, но не причиняли вреда воину внутри.
Потрескивающий энергокулак терминатора резко ударил и пробил тело центуриона. Тот распался на части взрывом оторванных конечностей и раздробленной брони.
Аливия пыталась подтащить себя обратно к воротам. Она ползла по полу на спине, отталкиваясь пятками от земли.
Ее работа была почти закончена. Оставалось еще совсем чуть-чуть — и ее обязательство будет исполнено. Больше не будет долгих лет обмана, выматывающего одиночества, — больше вообще ничего не будет.
От строя щитов отделилась огромная фигура. Гигант-полубог. Прекрасное воплощение всего величия, которого могло достичь человечество. Аливии доводилось слышать все эти эпитеты и другие, которыми описывали магистра войны, однако их придумали те, кто видел его в мирное время. В бою он выглядел совершенно иначе.
Хорус Луперкаль был чудовищем. Демоном войны и погибели, обретшим плоть. Он был разрушителем и губителем — образом всего того, от чего человечество должно было отвернуться еще тысячи лет назад.
Его лицо было лицом абсолютного зла.
«И он даже не сознавал этого». 
Это было худшим из всего, что Аливия когда-либо видела.
Кастор Алькад отпрыгнул от подступающего к нему терминатора и бросился между ней и магистром войны. Алькад никак не мог победить его, и не было даже никакой надежды на честный поединок.
Алькад умер бы, как только пришел бы в движение, и все же он это сделал.
Это было лучшим, что когда-либо видела Аливия.
Легат XIII легиона сделал выпад гладием.
Оружие щелкнуло о янтарное око на груди Хоруса.
Титаническая булава магистра войны совершила взмах, и Кастор Алькад исчез, словно его никогда не существовало.
Аливия поднялась на ноги и бросилась к вратам. Ее руки были скользкими от крови. Она провела последние черты и открыла рот, чтобы произнести заключительные слова, отвращающие беду.
Но из ее уст раздался лишь крик боли.
Аливия посмотрела вниз и увидела, что из ее груди торчат четыре параллельных клинка. Они пригвоздили ее к черной стене, кровь бежала по лезвиям и стекала во врата.
— Не знаю, кто ты, но мне нужно это открыть, — произнес магистр войны.
— Прошу, — выговорила Аливия, когда ее, наконец, накрыла боль.
Хорус выдернул когти своей перчатки из тела Аливии. Та упала. Казалось, она падала очень долго, прежде чем ударилась об пол.
Она подняла взгляд на лицо магистра войны и не увидела в нем ни жалости, ни милосердия, но, как ни странно, она увидела в нем сожаление.
Аливия силилась заговорить, и магистр войны опустился рядом с ней на колени, чтобы выслушать ее последние слова, пока из нее вытекала жизнь.
— Даже… в душах, опутанных злом… остается маленький… плацдарм добра, — произнесла она. — Я хочу… чтобы ты… помнил об этом. В конце.
Какое-то мгновение Хорус казался озадаченным, а затем улыбнулся. И на миг Аливия забыла, что он — враг человечества.
— Не следует верить святым, мадемуазель, — сказал Хорус.
Аливия не ответила, глядя за плечо магистра войны.
Из врат черного обсидиана текла кровь.

Хорус встал над телом мертвой женщины.
Ему было жаль, что она умерла, и он не смог спросить у нее, как она тут оказалась. С другой стороны, она выступила против него и пыталась мешать в достижении предназначения, а это означало смертный приговор.
— Кем она была? — спросил Мортарион.
— Не знаю, но я ощутил на ней прикосновение отца.
— Она встречалась с Ним?
— Да, — сказал Хорус, — но думаю, это было очень давно.
Мортарион поднял глаза на врата. Он явно не был впечатлен. Хорус увидел выражение лица брата и положил ему на плечо руку.
— Не нужно недооценивать то, что наш отец сделал здесь, — произнес Хорус. — Он пробился в иной мир — в мир, куда не прорывалось и где не жило ни одно существо. В сравнении с этим странствием твой подъем к покоям первого отца покажется приятной прогулкой.
Мортарион пожал плечами:
— Меня не слишком заботит, что Он сделал, — сказал он.
Повелитель Смерти постучал древком Безмолвия по телу женщины:
— Она пришла сюда, чтобы запечатать врата. Как думаешь, ей удалось?
Хорус протянул руку и приложил ладонь к черной стене. Он ощутил легкую дрожь поверхности — слишком слабую, чтобы это заметил кто-то еще.
— Есть только один способ выяснить, — произнес Хорус, отстегивая фиксаторы нагрудника. — Возьми эту свою косу и порежь меня.
— Порезать тебя?
Хорус сбросил с себя доспех, роняя на пол пластину за пластиной, пока не остался лишь в серой одежде.
— Мне говорили, эти врата можно открыть только кровью, — сказал он. — Так что режь меня и не жалей лезвия.
— Сэр, — произнес Кибре, выступив вперед. — Не надо. Пусть это сделает один из нас. Пролейте мою кровь, сколько потребуется, даже если это меня убьет.
Маленький Хорус и Эзекиль присоединились к протесту.
Хорус скрестил руки.
— Благодарю вас, мои сыновья, но если я чему-то и научился у Лоргара, так это тому, что для подобного не подойдет чья-то чужая кровь. Она должна быть моей.
— Тогда давай покончим с этим, — произнес Мортарион, поднимая Безмолвие и готовя клинок. Некоторые из братьев Хоруса могли бы воспротивиться идее, но у Мортариона не было подобных сомнений: если брат стремился свергнуть его, сейчас представлялся шанс избежать этого.
Хорус встретился взглядом с братом:
— Сделай это.
Мортарион крутанул Безмолвие вокруг себя.
Клинок сверкнул.
Хорус взвыл, когда коса Повелителя Смерти рассекла его от ключицы до таза. Боль была ужасной и столь беспощадной, что вернула его назад, на луну Давина, к похищенному клинку Эугана Тембы.
Из раны струей хлынула кровь, забрызгивая черную стену.
Сквозь слезы боли Хорус увидел незавершенные символы и построения, наполненные тайным смыслом. Их сияние угасало, смываемое потоком его крови.
Кровь текла из борозд, проделанных на стене его когтями.
Его кровь смешалась с кровью женщины, и Хорус увидел, как от оставленного им следа расходятся тонкие, как волос, трещины.
Он ухмыльнулся, пересиливая боль. Сокрушитель миров взлетел на его плечо.
— Пора оправдать свое имя, — произнес Хорус.
Подарок Императора описал дугу, словно кувалда.
И разбил стену на куски.

Абсолютный мрак хлынул в комнату, как нечто материальное, словно океан темной материи затопил гору наверху и теперь изливался наружу.
Хорус почувствовал, как его с силой тянут ураганные ветры, но не шелохнулся.
Он ощутил космический холод, пробирающий до глубины души мороз, окутывающий его льдом. Он был один, парил в необитаемой пустоте.
На него не светила ни одна звезда.
Он не помнил, как прошел через врата, а затем обругал себя за столь буквальное толкование. Врата под горой были не настоящим порталом, отделяющим одно пространство от другого, а аллегорией. Лишь пролив собственную кровь на камень, который не был камнем, он прошел внутрь. Осуществив свое желание при помощи Сокрушителя миров, он безрассудно бросился во владения богов и чудовищ.
Царство, о котором он знал лишь по мифам и бреду безумцев, записанному в запретных текстах и мрачных трудах, что оставляли без внимания как выдумку. Законы, управлявшие бытием в материальном мире, не имели здесь власти и бесконечно попирались.
Он понял это.
Постепенно проступил мир — ужасающее место с белыми, словно кость, песками, кроваво-красными горами и оранжевым небом, озаренным всеобъемлющим огнем.
У воздуха был привкус пепла и горя, печали и плодородия.
Хорус слышал лязг мечей — но здесь не было никакого боя, заунывные крики любовников — но здесь не было никого из плоти. Его окружали перешептывания — они строили планы и заговоры, и он почувствовал цикличную энтропию собственного тела. Старые клетки умирали, новые рождались им на замену.
Он моргнул, прогоняя жар неба, теперь увидев, что оно было оранжевым не из-за отражения пожара, а из-за самого пожара.
Небеса пылали от края до края горизонта.
Над далекими горами полыхала огненная буря, вспухающая раздвоенными рубиново-красными молниями, бьющими вверх с вершин.
Хорус почувствовал, что земля под его ногами твердеет. Он посмотрел вниз и увидел, что стоит внутри круга из обсидиановых плит. Восемь исходящих от него лучей терялись далеко вдали, и вдоль каждого из этих путей местность жутковато искажалась.
Тянулись акры колючей проволоки с развешанными на ее зазубренных шипах и стонущими телами ближайших из его сыновей. Мерцающие огоньки скользили над поверхностью безлюдных болот, где раздавались булькающие и шипящие звуки разложения гниющих трупов. Шелковистые пустыни со змеящимися полосами тумана ароматного мускуса. Запутанные леса, где деревья с когтистыми ветвями лепились к группам округлых холмов, по периметру каждого из которых располагалось по восемь дверей.
— Я уже странствовал по подобным мирам, — произнес Хорус, хотя поблизости не было никаких слушателей. По крайней мере, в явном виде.
Каждый из четырех основных путей заканчивался на вершине горы, у крепости, способной составить конкуренцию дворцу Императора. Ее стены были из меди и золота, костей и земли. Они поблескивали в рыжевато-буром свете огненной бури. От каждой доносились вопли, и с пиков скатывался грохочущий хохот безумных богов.
— Они смеются над тобой,   — раздался голос позади.
Хорус обернулся, уже зная, что увидит.
Круор Ангелус был красен, словно закат над полем боя. Его доспех уже не был расколот и разбит, лицо больше не представляло собой почерневший агонизирующий кошмар. Обвивавшие тело цепи исчезли, но свет потушенных солнц все так же горел в мертвых глазах.
— Зачем ты здесь? — спросил Хорус.
— Я дома,   — произнес Красный Ангел. — Я свободен. Холодное железо, которое на меня повесил Эреб, не имеет здесь власти, как и охранные клятвы, вырезанные на моей коже. Здесь я — совокупность всего ужаса. Жаждущий крови пожиратель душ.  
Хорус проигнорировал его самолюбование.
— Так почему они смеются надо мной?
— Ты — смертный во владениях богов. Рядом с Пантеоном ты — насекомое. Несущественное и не стоящее внимания. Пылинка на ветру космоса.  
Хорус вздохнул.
— Ноктюа был прав. Вы, твари варпа, все нелепо вычурны.
Из перчаток существа вырвались отточенные костяные когти. Из его лба проступили закрученные рога.
— Ты в моем царстве, где ты увидишь лишь то, что мы пожелаем тебе показать. Я могу задуть тебя, будто пламя свечи, магистр войны.  
— Если ты пытаешься меня запугать, то плохо работаешь, — произнес Хорус, делая шаг в сторону демона. — Позволь мне рассказать, что я знаю. Ты существуешь в обоих мирах, но если я уничтожу твое тело, то срок твоего пребывания в моем мире завершится.
Ангел расхохотался и шагнул ему навстречу.
— Демоны не умирают,   — сказал он.
— Нет? А если начинают слишком утомлять? — Хорус протянул руку и схватил Красного Ангела за горло. Он приподнял существо над землей и стиснул кисть. Тот выплюнул черный ихор, и в его глазах полыхнуло пламя:
— Отпусти меня!   — взревело чудище, вцепившись ему в руки.
Из порезов хлынула кровь, забрызгивая зеркально-черные плиты, и по предплечью Хоруса поползли черные жилы, наполненные распадающейся кровью. Он чувствовал, как внутренние механизмы его тела разлагаются, но лишь сильнее сдавил шею демона.
— За это ты умрешь!   — выплюнул демон.
— Когда-нибудь, возможно, — сказал Хорус. — Но не сегодня. Тебя послали сюда не для того, чтобы убить меня.
Хорус кивнул на громадные цитадели в горах.
— Ты здесь для того, чтобы указывать мне путь. Я нужен твоим хозяевам, так что отведи меня в их крепости, назови мое имя и скажи им, что с ними будет говорить новый господин Галактики.
Хорус бросил Красного Ангела, и на мгновение его посетила мысль, что тот может в ярости налететь на него. С гор донесся грохот грома, злобный рев, визг наслаждения и еще более шипящий шепот. По кошмарному ландшафту прокатился миллион голосов, и когти Красного Ангела втянулись обратно в перчатку.
— Что ж, я доставлю тебя к Губительным силам,   — прошипел он настолько ядовито, что свернулся даже воздух. — Обсидиановый путь — это вечная дорога. Она гибельна для плоти и духа. Не смертным ступать по ней, ибо ее опасности…  
— Заткнись, — сказал Хорус. — Просто заткнись! Ко всем чертям.

Аксиманд закричал от ужасного ощущения слепоты. Авточувства его шлема отказали в тот же миг, как булава магистра войны ударила в черную стену. Он сорвал шлем, но вокруг все так же был мрак. Не просто темное помещение, а пространство абсолютного небытия, словно самому понятию света еще только предстояло воплотиться в реальность.
— Эзекиль! — крикнул он. — Фальк! Отзовитесь! Кто-нибудь!
Никакого ответа.
Что произошло? Они потерпели неудачу? Луперкаль невольно обрушил на них некую жуткую катастрофу? Аксиманду казалось, будто все его тело окружено вязким клеем. Каждый вдох был полон ядов, желчи и сладковатых липких привкусов, от которых его до глубины души пробирала тошнота.
— Эзекиль! — вновь закричал он. — Фальк! Отзовитесь! Кто-нибудь!
И почти сразу же, едва начавшись, все кончилось.
Мир снова вернулся, и Аксиманд моргнул. Он развернулся и увидел на лицах братьев такое же замешательство. Даже Мортарион выглядел сбитым с толку. Саван Смерти собрался рядом со своим господином, юстаэринцы же озирались по сторонам в поисках объекта защиты.
— Где он? — требовательно вопросил Абаддон, хотя Аксиманд не был уверен, к кому он обращался. — Где он?
— Именно там, куда намеревался попасть, — произнес Мортарион, глядя на черные врата. Раньше они казались плитой из полированного обсидиана, но теперь представляли собой вертикальную лужу черного масла. По ее поверхности расходились колышущиеся концентрические круги, будто с другой стороны на нее падали капли дождя.
— Мы пойдем за ним? — спросил Кибре.
— А ты хочешь умереть? — поинтересовался Мортарион, оборачиваясь к Головорезу. — Лишь одно создание входило в варп и выжило. Ты — ровня Императору, малыш?
— Как давно он ушел? — спросил Абаддон.
— Недавно, — отозвался Аксиманд. — Самое большее — несколько секунд назад.
— Откуда ты знаешь?
Аксиманд указал на рубиновые капли, стекающие по косе Повелителя Смерти.
— Его кровь еще не высохла на клинке.
Абаддон, похоже, признал его логику и кивнул. Он встал перед порталом, будто пытался вытащить Луперкаля обратно одной только силой воли.
Рядом с ним встал Кибре, верный Абаддону до конца.
Аксиманд вдохнул воздух глубокого подземелья. Даже давинский кошмар не мог подготовить его к этому моменту. Магистр войны пропал, и Аксиманд не знал, увидит ли его снова.
В сердце вошел холодный осколок льда, мир утратил яркость и цвет. Так ли себя ощущал Десятый Железный, когда погиб Феррус Манус?
Аксиманд почувствовал себя совершенно одиноким. Неважно, что возле него стояли самые близкие из братьев. Неважно, что они только что одержали великую победу и осуществили амбиции магистра войны в отношении этого мира.
«Что они будут делать без магистра войны?» 
Бессмысленно отрицать, что подобное вообще могло произойти. Убийство Мануса Фулгримом доказало, что примарх может умереть.
Кто, кроме магистра войны, обладал достаточной силой воли, чтобы возглавить Сынов Хоруса? Кто из истинных сынов  смог бы достичь того, чего не смог достичь Хорус?
«Хорус слаб. Хорус — глупец». 
Эти слова обрушились на него, словно удар. У них не было источника, однако Аксиманд знал, что они раздались из-за черных врат. Вошли ему точно в середину черепа, как кинжал палача.
Он моргнул и увидел давно минувшее (или грядущее): мир, ставший гулкой безлюдной пустошью. Он представил смерть. В одиночестве, вдали от всего, что когда-то было ему дорого. Смерть на пару с лежащим у ног бывшим братом, из страшных ран которого на прах безымянной скалы стекала кровь.
В ухе раздалось дыхание. Холодное и размеренное дыхание из кошмаров, которые, как он думал, сгинули вместе с призраком Гарвеля Локена.
Железный кулак стиснул сердце Аксиманда и раздавил его в груди. Маленький Хорус не мог вдохнуть. Трансчеловеческий ужас.  Он на краткий миг чувствовал подобное на Двелле, а теперь оно практически взяло над ним верх.
Ощущение пропало, когда из врат подул злой ветер.
— К бою! — заорал Абаддон. — Что-то происходит.
Все оружие в комнате вскинулось, нацелившись на портал. Его поверхность колыхалась уже не от мягкого падения капель дождя, а от буйства океанского шторма.
Хорус Луперкаль выпал сквозь маслянисто-черную поверхность прохода и рухнул на колени перед Абаддоном и Кибре. Темные врата позади него исчезли с хлопком вытесняемого воздуха. Осталась лишь сплошная скальная стена, будто врат никогда и не существовало.
Аксиманд бросился вперед, на помощь. Магистр войны стоял на четвереньках. Его спина тяжело вздымалась от вдохов, словно у выпущенного из запертого в вакуумной камеры человека.
— Сэр? — заговорил Абаддон. — Сэр, с вами все в порядке?
Даже через перчатки Аксиманд чувствовал, что плоть магистра войны холодна как лед.
— Вы еще здесь? — произнес Хорус, не поднимая глаз. Его голос был чуть громче сухого шепота. — Вы ждали меня… все это время…
— Конечно, мы ждали, — ответил Аксиманд. — Вас не было несколько мгновений.
— Мгновений?.. — слабо, почти лихорадочно проговорил Хорус. — Тогда все… все еще предстоит сделать.
Аксиманд оглянулся на Абаддона, увидев на лице Первого капитана такое же сомнение. Никто из них не имел ни малейшего понятия ни о том, что могло произойти по ту сторону врат, ни о возможных последствиях подобного путешествия.
Они позволили своему повелителю и господину отправиться в неизвестность, и ни один из них не знал, чего теперь ожидать.
Этот недостаток предусмотрительности ужасал Аксиманда.
— Брат, — произнес Мортарион, прерывая самобичевание Аксиманда. — Ты нашел, что искал?
Хорус выпрямился в полный рост — у Аксиманда расширились глаза: магистр войны постарел.
Хтония сформировала его, сделала воином, обладающим твердыми, как кремень, чертами и суровой красотой. Два столетия войны не оставили на нем следов, однако несколько мгновений, проведенных за вратами, сделали то, чего не смог ход времени.
Коротко стриженые волосы пронизывала седина. Лицо того, кому всю свою жизнь служил Аксиманд, теперь было лицом древнего воителя, сражавшегося дольше, чем можно было вообразить, повидавшего и пережившего слишком многое. Морщины в уголках глаз стали глубокими и отчетливыми.
Но огонь и целеустремленность в его глазах горели ярче, чем когда-либо.
Да, и в глазах был не просто огонь.
То, что Аксиманду показалось холодной плотью, являлось силой эмпирей, очищенной и отшлифованной в теле бессмертного создания. Хорус стал более горделивым, цельным и могучим, чем раньше. Луперкаль всегда считал титул «магистр войны» неуклюжим термином, который никогда полностью не приживется и не будет принят на веру.
Сейчас же этот титул стал для него родным, будто он владел им задолго до того, как возникла такая должность. Теперь он был Магистром Войны естественно и недвусмысленно.
Аксиманд, Абаддон и Кибре попятились от Хоруса. Все они пали ниц в восхищении от наполнявшей примарха силы, что развертывалась в материальном мире. Даже Мортарион, самый непокорный из примархов, преклонил перед Хорусом одно колено, чего никогда не делал для Императора. Хорус ухмыльнулся, и все признаки измученного войной старца исчезли в мгновение ока. На его месте возник смертный бог, еще более великолепный и опасный, чем когда-либо, наполненный силой, которой до него пользовалось лишь одно существо во всем мироздании.
— Да, — произнес Хорус. — Я нашел именно то, что искал.

Глава 24
ПОКИДАЯ ЛУПЕРКАЛИЮ. СКВЕРНЫЙ ПРИЕМ В ЛУННОМ СВЕТЕ. ГЛАЗ ОХОТНИКА

Луперкалия пылала.
Пожар разожгли не Сыны Хоруса, однако Аксиманд наблюдал, как он распространяется по переплетенным улицам низинной части долины, пока «Грозовая птица» магистра войны улетала от стен цитадели. Рыцари дома Девайнов бродили по улицам своего города, словно мстительные хищники, сжигая и убивая с бессмысленной самозабвенностью.
Одна из машин, покрытая рубцами ожогов и вооруженная хлещущим туда-сюда кнутом, танцевала в свете буйствующего огня. Ее боевой горн издавал уханье, будто пилот был пьян.
Аксиманд выкинул рыцарей из головы, когда десантно-штурмовой корабль стал подниматься под более крутым углом, и с обеих сторон заняли свои места несколько «Громовых ястребов».
— Странно покидать планету так скоро после прибытия, — произнес Фальк Кибре, листая инфопланшет с анализом расположения сил. — Особенно когда еще остаются армии, с которыми нужно сражаться.
— Нет ни одной, с которой стоит  сражаться, — проворчал Абаддон из глубины отсека. После выхода из катакомб под цитаделью он был немногословен. — Сражение перед Луперкалией уничтожило лучших из них.
Кибре покачал головой.
— Орбитальные сканеры утверждают, что десятки тысяч солдат и дюжины полков бронетехники бежали через горы на краю южной степи.
Абаддон промолчал. Аксиманд знал Эзекиля лучше, чем большинство, и ему было известно, когда лучше остановиться.
Сейчас был один из таких моментов.
— Кушитские восточники и Северный океанический, но большей части, были уничтожены при Луперкалии и Авадоне, — продолжил Кибре, которому как заместителю Абаддона следовало бы знать, что не стоит настаивать в этом вопросе. — Однако еще не учтены ван Валькенберг и Мальбек.
— Проклятье! Так спустись и прикончи их! — бросил Абаддон.
Кибре стоически воспринял вспышку Первого капитана и вернул планшет в нишу.
— Эзекиль, — сказал Кибре. — Нам с тобой достался самый тяжелый бой там, внизу.
На это Аксиманд насупился. Чтобы прорвать фронт, Пятая рота пробилась через XIII легион, и они сделали это без поддержки орбитальной орудийной платформы.
— Мы сошлись с проклятым «Императором» и выжили, — продолжил Головорез. — Так что не вынуждай меня подойти к тебе и треснуть за забывчивость.
Аксиманд пересмотрел свое предположение, будто он знает Эзекиля лучше большинства прочих, когда вместо того, чтобы убить Кибре, Абаддон издал фыркающий смешок.
— Ты прав, Фальк, — произнес Абаддон. — Это кажется каким-то… незавершенным.
Это, по крайней мере, Аксиманд понял. Как и все настоящие бойцы во все времена, он ненавидел бросать задание до его завершения. Однако Эзекиль неверно понимал ситуацию.
— Это завершено, — сказал он.
Абаддон с Кибре обратили взгляды к Аксиманду через весь салон.
— Мы пришли сюда ради Луперкаля, — произнес Маленький Хорус. — Это было его дело, не наше. И оно закончено.
— Нам просто придется снова драться с этими людьми на стенах Терры, — сказал Кибре.
— Ты ошибаешься, — вмешался магистр войны, появившись из пилотского отсека и усаживаясь на кресло командира высадки. — Эти люди скоро будут мертвы. Об этом позаботятся Мортарион и Грульгор.
Хорус всегда был полубогом среди людей, но теперь смотреть в глаза магистра войны было все равно что глядеть в сердце звезды, находящейся на грани превращения в сжигающую саму себя сверхновую.
— Мы предоставляем закончить работу Четырнадцатому легиону? — спросил Кибре.
Хорус кивнул, устраивая свое громадное тело в кресле. Оно явно было ему мало, в особенности теперь, когда его природную сущность усилило странствие меж измерений.
— Теперь Молех принадлежит Мортариону и Фулгриму.
— Фулгриму? — переспросил Аксиманд. — Почему Фениксиец получает долю трофеев?
— Он сыграл свою роль, — произнес Хорус. — Хотя я и сомневаюсь, что он будет с нежностью вспоминать проведенное тут время. Заряд плазменного огня в лицо имеет свойство быть неприятным переживанием. По крайней мере, так мне сообщал Лоргар с Арматуры.
— Чем занимался Фулгрим? — спросил Аксиманд.
Хорус ответил не сразу, и Аксиманд воспользовался моментом, чтобы рассмотреть резные черты лица магистра войны. Аксиманда все еще тревожил замеченный им увеличившийся возраст генетического отца. Ему очень хотелось спросить Луперкаля, что тот нашел, какие чудеса повидал и как далек был его путь.
Когда-нибудь, быть может, но не сегодня.
— Фулгрим собрал урожай, посеянный здесь много лет назад, — сказал Хорус. — Но довольно о моем брате, давайте насладимся предстоящим моментом.
— Каким моментом? — спросил Кибре.
— Своего рода воссоединением, — произнес Хорус. — Братство прежнего Морниваля вот-вот возродится.

Двор Луперкаля. Темный самоцвет в короне Питера Эгона Момуса.
Если раньше Локен, вернувшийся на «Дух мщения», с огромным трудом незаметно пробирался его тайными коридорами и секретными нишами, то теперь пребывание внутри Двора Луперкаля стало утонченной пыткой. Локен стоял возле магистра войны, когда они планировали кампанию на Исстване.
Тогда он был горд, даже более горд, чем в тот день, когда его выбрали для вступления в XVI легион. Теперь же он чувствовал только замешательство.
Геррадон и Ноктюа протащили их по кораблю и привели на пневмопоезд, идущий в сторону носа. Сперва Локен думал, что они направляются в стратегиум, однако после высадки в Музее завоеваний точно понял, куда лежит их путь.
С высокого потолка все так же свисали необычные знамена — частично новые, частично пыльные и гниющие. К толстым колоннам липли тени, из-за которых было невозможно сказать наверняка, одни ли они. Двадцать три луперка — он пересчитал их, пока те шли через Музей завоеваний, — рассредоточились и повели их к громадному базальтовому трону в дальнем конце зала.
— На колени, — произнес Геррадон, и им оставалось повиноваться.
Слева от Локена были Йактон, Брор и Севериан. Справа — Варрен, Тархон, Рубио и Войтек. Луперки окружили их, словно палачи. Они же стояли на коленях, лицом к трону, глядя в необозримый космос через одно из дополнений к залу: витражное окно, похожее на соборное.
На невообразимом расстоянии мерцали огоньки света далеких звезд размером с булавочное острие. Луна Молеха раскрашивала пол ромбами млечного сияния.
— Хороший трон, — заметил Варрен. — Стало быть, изменник все еще считает себя королем. Это давно следовало предвидеть.
Гер Геррадон пнул бывшего Пожирателя Миров в спину. Варрен растянулся на полу и оскалился, потянувшись к отсутствующему топору. Четверо луперков держали воина на прицеле болтеров, а другие вздернули его обратно на колени.
— Королем? — переспросил Геррадон с ухмылкой, которую Локену захотелось разорвать пошире. — Вы, Пожиратели Миров, всегда мыслили мелко. Хорус Луперкаль не считает себя королем. Вы не почувствовали? Теперь он — бог.
Севериан расхохотался, и Грааль Ноктюа плашмя ударил его болтером по лицу. Продолжая смеяться, Севериан завалился на бок и поднялся. Локену хотелось высмеять театральное поведение Геррадона, однако он едва мог дышать. То, что вскоре ему предстояло оказаться лицом к лицу с магистром войны, перенапрягало его сознательную память.
Уголки Двора Луперкаля превратились в разрушенные руины, где собирались мертвецы Исствана, жаждущие плоти. Расписывающий пол свет луны стал сверканием бурь атомного огня, а дыхание возле уха принадлежало его убийце.
— Локен, — произнес Круз.
Он не отрывал глаз от черного трона и не отвечал.
— Гарвель!
Локен моргнул и поднял голову.
Громадные железные двери Двора Луперкаля открывались.
В них, глядя на Локена с отеческой гордостью, стоял Он.
Его генетический отец, его Магистр Войны.
Хорус Луперкаль.

Магистр войны всегда был самым грозным из примархов. Этот факт признавали все Сыны Хоруса, хотя с ним жарко спорили легионеры из большинства других легионов.
Его нынешний вид, несомненно, пресек бы эти споры.
В Хорусе присутствовал мощный динамизм, заряд, который передавался от него тем, на кого он смотрел. Оказаться в его присутствии означало узнать: боги ходят среди людей. Это гиперболизированное утверждение подтверждали те, кому посчастливилось встречаться с Ним. Теперь же эта мощь, эта сущность  увеличилась.
Она преумножилась стократно и опустошила запасы ненависти Локена настолько, что тот едва удержался, чтобы не броситься к ногам магистра войны с мольбой о прощении.
«Ноги, смотри на его ноги». 
Совет, который ему дали, когда Луперкаль еще служил Императору. Он был справедлив сейчас так же, как и в то время. Локен не поднимал глаз. Он вдохнул и задержал дыхание. Сердце гремело, словно молот, стучащий по сросшемуся костяному щиту грудной клетки.
Во рту пересохло, как перед его первой битвой.
— Посмотри на меня, Гарвель, — произнес Хорус.
Этот миг узнавания смыл всю ту боль, которую Локен испытал с момента, когда на Исстван упали первые бомбы.
Он не мог не подчиниться.
Магистр войны был всепобеждающим героем, облаченным в черный, как пустота космоса, доспех. На огненном оке у него на груди виднелась прорезь зрачка и черные прожилки, когти были выпущены, как у хищника джунглей, приближающегося для убийства.
Его лицо было таким же героически самоуверенным, как помнил Локен.
Остальные воины, сопровождавшие Хоруса, были знакомы Локену, однако они казались призраками в затмевающем все вокруг ореоле личности магистра войны. Он услышал их ошеломленные голоса и понял, что знал их, а они — его, но не мог оторвать глаз от своего бывшего верховного командующего.
Желание остаться на коленях из верности, а не поневоле, было всеподавляющим.
— Встаньте. Все вы, — сказал Хорус.
Локен повиновался, сказав себе, что это был его собственный выбор.
Никто из остальных следопытов не последовал его примеру. Он предстал перед магистром войны в одиночку — так, как всегда и знал. Чем бы это все ни закончилось — сейчас или в грядущие годы, все сведется к смертельной схватке двух воинов.
Фигуры, окружавшие магистра войны, вышли из тени, и Локен почувствовал вспышку гнева при виде бывших братьев по Морнивалю.
Покрытый шрамами, враждебный, с неизгладимой ненавистью в глазах Эзекиль.
Хорус Аксиманд — бледный, с лицом, прижатым к черепу, будто плохо застывшая глина, глядел на Локена расширенными глазами, глядел не с ненавистью — со… страхом? Возможно ли, чтобы Маленький Хорус чего-то боялся? Огромный и топорный Фальк Кибре. Следует за Абаддоном.
Ничего нового.
Граэль Ноктюа занял место рядом с ними, и Локен тут же осознал перекос отношений между ними. Морниваль переродился, однако его нрав оказался гротескно неуравновешенным.
— Никогда не думал, что увижу тебя снова, Гарвель, — произнес Хорус.
— С чего бы? — ответил Локен, призывая свои запасы непокорства, чтоб говорить отчетливо и громко. — Я умер, когда ты предал все, за что когда-либо стояли Лунные Волки. Когда уничтожил Исстван Три и верных сынов четырех легионов.
Хорус медленно кивнул.
— И, несмотря на все это, ты возвращаешься на «Дух мщения». Почему?
— Чтобы остановить тебя.
— Ты это сказал Малкадору? — произнес Хорус, а затем повернулся и оглядел остальных следопытов. — Он это сказал вам?
— Это правда, — сказал Локен. — Тебя необходимо остановить.
— Чем, отделением? — спросил Хорус, приподняв бровь. — Не думаю. Гарвель, Галактика не стерильное место, питающее любовь к мелодрамам. Ты не хуже меня знаешь, что это кончится не истребительными командами ассасинов или упреждающим ударом в тысячах световых лет от Терры. Это кончится тем, что я буду смотреть отцу в глаза, держа его руками за шею, и покажу Ему, как Его ложь сжигает в пепел все, что ему дорого.
— Ты безумен, — произнес Брор Тюрфингр. — Волчий Король остановит тебя, вырежет свое имя на твоем сердце и отдаст твои кости вюрду, чтобы вечно прорицать будущее.
Хорус щелкнул пальцами.
— Русс? А, так вот в чем тут дело.
Локену хотелось, чтобы Брор заткнулся, но вред уже был причинен.
— Леман не утолил свою жажду крови на Просперо? — продолжил Хорус, печально качая головой. — Интересно, знает ли вообще Император, что вы здесь. Или Волчий Король устроил все сам? Ему всегда не терпелось пролить кровь своих братьев. Он убедил Малкадора, будто отправить вас сюда — единственный способ завершить войну, пока она не добралась до Терры?
— Русс как верный сын стоит на стенах Терры, — сказал Круз. — На стенах, которые магистр камня укрепил так, что пробить их — не в твоих силах.
— Пертурабо уверяет меня в обратном, — отозвался Хорус. Он наклонился и взял Круза за подбородок. — Ах, Йактон. Среди всех моих сыновей ты был единственным, от кого я никогда не ожидал, что он отвернется от меня. Ты был старым стражем, воином, чьи корни и на Терре, и на Хтонии. Ты был лучшим из нас, но твое время кончилось. Скажите, как вы вообще попали на борт?
Локен сохранил на лице нейтральное выражение и надеялся, что Круз смог сделать то же самое.
«Он не знает о Рассуа или „Тарнхельме“». 
— Мы пришли сюда, чтобы разметить «Дух мщения» для Русса, — произнес Локен, надеясь, что толика правды сможет отвлечь магистра войны от Рассуа.
— Да, Грааль говорил мне, что видел нацарапанный на стенах футарк.
— Проклятый Свессл, — прошипел Брор. — Есть хоть кто-то, кому он не рассказал?
Хорус двинулся дальше, по пути к своему трону неторопливо обходя кругом оставшихся следопытов.
— Разметка пути для Русса, — произнес он. — Звучит правдоподобно, однако брось, Гарвель, мы с тобой оба знаем, что это не единственная причина, по которой ты здесь. В твоем возвращении есть нечто большее, чем ты рассказываешь.
— Ты прав, — ответил Локен, обернувшись к Геру Геррадону. — Я пришел убить его. Освободить душу Тарика.
— Возможно, это отчасти так, — признал Хорус, усаживаясь на трон. — Но почему же ты не говоришь своим товарищам, зачем на самом деле пришел сюда? И не скромничай, Гарвель. Я узнаю, если ты солжешь.
Локен попытался заговорить, но взгляд магистра войны пригвоздил его к месту, через глаза зачерпывая со дна наихудшие из предательских опасений. Он силился повторить то, что только что сказал, однако не получалось.
Восседая на троне в сиянии луны, светящей сквозь витражные окна, Хорус выглядел царственным и величественным Владыкой, за которого стоило бы отдать жизнь. Сотню жизней, тысячу. Столько, сколько он попросит.
— Я…
— Все в порядке, Локен, я понимаю, — произнес Хорус. — Ты вернулся, так как хочешь вновь присоединиться к Сынам Хоруса.

Именно этого момента Брор Тюрфингр боялся с тех пор, как они покинули Терру. Не смерти, в этом миге для него не было ничего страшного. Он считал себя мертвым с той секунды, как отверг синий цвет Стаи и принял протянутую руку Ясу Нагасены.
Нет, он боялся не смерти.
Локен сделал шаг к трону магистра войны.
Брор наблюдал за крахом разума Гарвеля Локена так, как эстет мог бы сокрушаться о медленном разрушении великого произведения искусства.
Брору было приказано убить Локена, если тот преклонит колено перед Хорусом. Он понимал, почему эта обязанность досталась ему. Он был одним из VI легиона, сыном Палача, и можно было рассчитывать, что он совершит немыслимое, какие бы сложившиеся братские узы тому ни мешали.
Он медленно выдохнул.
Можно было надеяться, что собравшиеся вокруг воины последуют за ним, однако их чрезвычайно превосходили числом. В сознании Брора были запечатлены позиции луперков. Они бы его не остановили. Возможно, когда-то они и были воинами легиона, но теперь являлись малефикарумом.
Брор был безоружен, однако воин Стаи не нуждался в оружии.
Он мог сломать Локену шею, не моргнув глазом.
А если спустя один удар сердца он умрет, так тому и быть.
Брор прикрыл глаза, чувствуя, как на загривке поднимаются дыбом волоски. Впервые он ощущал подобное в лесах Фенриса, когда на него охотился громадный седой волк, и годи говорили, что однажды тот убьет его.
Он доказал, что они ошибаются, и сделал из шкуры зверя плащ.
Брор поднял взгляд и увидел, что Тилос Рубио неотрывно смотрит на него. Его глаза были расширены, в них читалась мольба. Они метнулись в направлении Гера Геррадона. Воины не обменялись ни единым словом, но смысл был очевиден.
«Будь наготове». 

Локен ощутил, что шаг за шагом он передвигается вперед, к трону магистра войны.
То, о чем говорил Хорус, было абсурдом — он не мог вернуться в легион, после всего, что случилось между ними, после всей той крови и предательства.
«И все же…» 
Он хотел этого. Глубоко внутри он хотел этого.
— Локен, не делай этого, — произнес Круз, поднимаясь на ноги. — Не слушай его. Он предал всех нас, сделал чудовищами в глазах тех самых людей, для защиты которых нас создавали.
Удар кулака Абаддона отправил Йактона на пол. Красные полосы в его волосах напоминали кровь на снегу.
— Закрой рот, Вполуха, — сказал Абаддон.
— Локен! — закричал Круз, двигаясь вперед на четвереньках.
«…он больше не Вполуха… его голос прозвучит громче, чем чей-либо еще в его легионе». 
Локен моргнул, услышав у себя в голове слова Мерсади Олитон.
Нет, это были не слова Мерсади, она принадлежали Эуфратии Киилер.
«Если ты увидишь гниль, намек на порчу, отступишь ли ты от своей упорядоченной жизни, выступишь ли против ради высшего блага человечества?» 
Он уже слышал эти слова на борту этого же самого корабля, на жилых палубах, что занимали летописцы. Испуганная, одинокая Эуфратия тянулась к нему, пытаясь предостеречь его от того, что могло произойти, но он отмахнулся от нее, от ее беспочвенных страхов.
— Гарвель, — произнес Хорус. Локен обернулся и увидел, что магистр войны протягивает ему свою перчатку. — Прекрати ненавидеть меня за случившееся.
— Почему это? — спросил Локен. — Ты совершил худшее из возможного: сперва уверил, будто нас любят и ценят, а затем показал, что все это ложь.
Хорус покачал головой, но не убрал протянутой руки. Позади него, поверх лунного лика прошел зубчатый боевой корабль. Нос звездолета был украшен Оком Хоруса, но это был грубый рисунок, похожий на граффити.
— Вернись ко мне, сын мой. Мы можем воссоздать утраченную связь, обновить узы товарищества. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, пока я заново творю Империум.
Локен оглянулся на воинов, стоявших позади него на коленях. На людей, вместе с которыми он сражался и проливал кровь. Людей, которых он звал братьями в самые мрачные времена. Он посмотрел им в глаза, увидев там непреклонность и многое другое. Рубио стиснул кулаки. Войтек напряг шею, словно машина, вот-вот готовая сорваться с передачи.
Он увидел устремленный на него холодный взгляд Брора Тюрфингра и вспомнил слова, которые тот произнес при их первой встрече.
«Если я сочту, что твои корни слабы, я лично убью тебя». 
Он почти незаметно кивнул товарищам и сделал шаг в сторону прочь от трона магистра войны, почувствовав, как туго натянуты узы верности и братства, связывающие его с этим моментом.
Боевой звездолет за окном пересек пространство.
Хорус поднялся на ноги.
Внутрь Двора Луперкаля снова брызнул слепящий свет луны.
Он окружил Луперкаля ореолом, расписал серебром и отбросил на палубу самую темную из теней. Освещенная спинка трона магистра войны добавила тени крылья, как у безликих демонов из жутких книг, что давал Гарвелю Кирилл Зиндерманн.
— Часть меня жалеет, что я не могу этого сделать, сэр, — произнес Локен. — Поверьте, мне хочется тепла, которое приносит участие в чем-то большем. Мне хочется быть частью. Так было между мной и легионом, но вы лишили меня этого, когда ударили в спину. Нас всех.
— Нет, — произнес Хорус. — Гарвель, нет. Это не…
Но теперь Локен не собирался останавливаться.
— Отвернуться от всего, что я знал, оказаться отделенным от легиона, который сделал меня тем, кто я есть? Это был худший миг моей жизни. Он свел меня с ума. Не смерть Тарика и не погребение заживо на Исстване — в конечном итоге, меня сломили разбитое сердце и зияющая пустота.
— Ну так вернись же ко мне, Гарвель, — сказал Хорус. — Ощути это тепло вновь, разве тебе не хочется стать частью величайшего предприятия, какое когда-либо видела Галактика?
— Я уже в нем участвовал, — ответил Локен, отворачиваясь от Хоруса. — Оно называлось Великим крестовым походом.

Рубио кивнул, и Брор Тюрфингр прыгнул через палубу. Его рука была твердой, как лезвие секиры. Он врезался в Гера Геррадона и сбил того с ног. Вместе с ним двигался Войтек. Предводитель луперков отлетел назад и от неожиданности растянулся на полу.
Ударили выстрелы, и по резкому всплеску выраженной двоичным кодом боли Брор понял, что в Ареса Войтека попали. Он почувствовал запах смазки и горячих масел.
Круз и Севериан уже двигались, атакуя Морниваль.
У Брора не было на них времени.
Новые выстрелы. Вопли. Он зафиксировал расположение луперков, но это было несколько секунд назад, и его знание обстановки безнадежно устарело.
— Убей его, Брор, — закричал Рубио. — Он блокирует мои силы!
— Пытаюсь, — проворчал Брор. — Он сильнее, чем кажется.
Лицо Геррадона исказилось от ярости. На мгновение Брор увидел, как внутри извивается темное пламя. Он ударил Геррадона лбом в лицо. Скула вмялась, на рассеченную кожу хлынула омерзительно пахнущая кровь.
Они еще боролись, а кровь уже перестала течь, и порез на щеке Геррадона затянулся сам собой.
Тот рассмеялся.
— Думаешь, ты можешь мне навредить? Вы, Волки, и впрямь глупцы.
Серворуки Войтека прижали одну из рук Геррадона, и Брор попытался вытащить его клинок из ножен. Кулак Геррадона с грохотом ударил Брора в живот, расколов броню и выбив из него дух.
Геррадон пинком отбросил его, и Брор выпустил рукоять.
Он пошатнулся, когда в спину ударил заряд из болтера. Еще один разорвал плоть на бедре. Его переполняла боль, однако он снова бросился на врага.
Геррадон схватил его за горло свободной рукой и впечатал в Ареса Войтека. Столкновение было ужасающим. Доспех треснул.
Брор заметил, что за спиной Геррадона что-то блестит. Лунный свет сиял на Ультиме из слоновой кости. Похищенное оружие торчало из заплечных ножен. Он потянулся к нему — слишком далеко. Хватка Геррадона усилилась, выдавливая из него жизнь. Он напряг все мышцы плеч и шеи, его лицо стало лиловым от напряжения.
А потом он увидел это.
Гладий Проксимона Тархона, поднятый над головой, словно дар древних богов Асахейма.
Зажатый в манипуляторной клешне Ареса Войтека.
Серворука всадила клинок в спину Геррадона.
Демон внутри луперка взвыл, упустив контроль над смертной плотью мертвеца. Железная хватка на шее Брора ослабла.
Не слишком сильно, но достаточно.
Брор оторвал руку Геррадона от своей шеи. Он бросился вперед и сомкнул отточенные клыки на плоти луперка.
Их взгляды встретились, и Брор испытал наслаждение, увидев внезапный страх.
Он дернул челюстями назад, и вырвал Геру Геррадону глотку.

Двор Луперкаля охватил беспорядок. Луперки заполняли воздух прерывистым огнем болтеров, их очертания колебались, словно плоть пыталось покинуть нечто звероподобное. Дульные вспышки нарушали холодное сияние лунного света. Широкая дуга синей молнии, вырвавшаяся из перчаток Рубио, отшвырнула шестерых луперков назад своим сверкающим разрядом.
Доспехи лязгнули о палубу, чудовища внутри превратились в пепел. Локен помчался к Аксиманду, подхватив упавший цепной меч, который еще дымился от колдовского огня Рубио.
Он знал, что не может даже надеяться на то, чтобы убить Аксиманда, но его это уже не заботило.
Он встретился с магистром войны лицом к лицу и отверг его.
Никто из них не уйдет с «Духа мщения» живым.
Севериан был прав — попасть внутрь оказалось нелегко.

Йактон Круз вернулся на флагман с единственной целью.
Когда зал заполнился выстрелами, он нырнул к Геру Геррадону, который пытался унять кровотечение из растерзанного горла.
Сухожилия и кожа, возможно, и могли бы еще регенерировать, но глубина раны и кровопотеря были слишком велики, чтобы носитель демона мог выжить. Круз выдернул меч Геррадона из ножен, и в этот момент палуба позади него покрылась воронками от болтерных зарядов.
Кожу на щеке рассекло рикошетом. Если он выживет, то останется ровный шрам от челюсти до виска.
Локен и Брор боролись с Маленьким Хорусом Аксимандом и Фальком Кибре в жестокой, тяжелой и кровавой схватке, которую они проигрывали. Кибре был сама сила и жестокость, но Брор Тюрфингр не оставался в долгу.
У Локена был цепной меч, у Аксиманда — клинок с силовым лезвием, что не могло кончиться добром. Рубио бился с Абаддоном мечом, сотворенным из стрел колдовского пламени и синей молнии. Первый капитан сейчас казался чудовищем: гигант с мертвенным лицом и черными глазами-самоцветами.
Там, где страшные кулаки Абаддона распороли доспех Рубио, текла кровь. Серо-стальные пластины были покрыты красным.
Библиарий вложил все свои силы в атаку, ничего не оставив для защиты. Варрен помогал, как мог, но перевязанные Алтаном Ногаем раны снова обильно кровоточили.
Круз не видел Севериана. Проксимон Тархон, вооружившийся вновь своим доработанным гладием, стоял на страже над Аресом Войтеком, истекавшим литрами красно-черной липкой жидкости, что вытекала из полудюжины порезов от мечей и воронок от болтеров.
В бедро Круза пришелся удар — жгучая боль едва не повалила его на колени. Он развернулся — к нему устремились четверо луперков. Они держали топоры, мечи и оружие, которое выглядело так, будто его похитили из Музея завоеваний.
— Давайте! — взревел Круз, вдавливая активатор меча. — Старый пес сейчас докажет вам, что он еще кусается.
Первый взмахнул топором, метя Крузу в шею.
— Рискованно для первой атаки, — произнес тот, низко пригибаясь и разрубая цепным клинком живот противника. — Обезглавленный ты слишком беззащитен.
Он качнулся вбок от колющего удара мечом, наклонился и выхватил болт-пистолет из кобуры поверженного воина: полностью заряжен, предохранитель снят — небрежно.
— Слишком опираешься на ведущую ногу, — проворчал Круз. — Нет контроля, чтобы уйти от контратаки.
Он пробил острием меча позвоночник луперка. Провернул и выдернул клинок из груди.
Оставшиеся луперки по крайней мере извлекли урок из гибели товарищей. Они разошлись и начали медленно обходить Круза по кругу, держа мечи в оборонительной позиции и осторожно переступая.
Круз выпалил обоим в лицо классический двойной выстрел. Массореактивные заряды зафиксировали пороговую плотность детонации, и шлемы взорвались.
— Если у противника пушка, а у тебя только меч, — произнес он, оборачиваясь к сидящему на базальтовом троне магистру войны, — ты умрешь.

При каждом столкновении мечей Локен терял зубья — треугольные осколки с фырканьем отлетали от его цепного меча, когда мерцающее лезвие клинка Аксиманда вгрызалось в незащищенный металл.
— Скорбящий тебя прикончит, — произнес Аксиманд.
Локен не ответил. Он пришел убить Аксиманда, а не тратить на него ненужные слова.
— Никаких слов ненависти за жизнь, которую я забрал на Исстване? — спросил Аксиманд.
— Только дела, — сказал Локен, силясь держать себя в руках.
«Утративший самообладание мечник — мертвый мечник». 
Он чертыхнулся, когда Аксиманд, воспользовавшись секундной утратой бдительности, молниеносно уколол его в пах. Локен отвел клинок в сторону плоской стороной меча, стараясь не дать разрушающему лезвию еще сильнее повредить его оружие.
— Тарик всегда утверждал, что ты такой прямолинейный, — произнес Аксиманд, слегка двигая запястьем и заставляя острие своего меча описывать узкие круги. — До настоящего момента я никогда по-настоящему не понимал, что он имел в виду. Только когда пытаешься убить человека, узнаешь его подлинный характер.
Локен был слишком опытным мечником, чтобы купиться на столь очевидный гамбит, и не отвел взгляда от глаз Аксиманда. Они — единственные на всем некогда горделивом лице остались не изменившимися, какими их помнил Локен. Светло-голубыми. Будто льдинки в лучах зимнего солнца. — Кто дал тебе новое лицо?
Маска Аксиманда из прикрепленной мертвой кожи дернулась.
— Кто тебя победил? — спросил Локен, подныривая под взмах Скорбящего на уровне пояса. Он ударил понизу, метя по коленям Аксиманда.
— Чогориец Хибухан, — произнес Аксиманд, отводя клинок в пол. Оружие издало визг, выбросив красные искры. — Какое тебе дело?
— Расскажу ему, что закончил начатое.
Аксиманд взревел и атаковал с неустанной яростью.
Локен блокировал со всей возможной быстротой, но каждый отраженный им смертельный удар отсекал от его оружия куски, пока оно не стало вообще бесполезным.
Локен отбросил сломанный клинок, глянув за плечо Аксиманда.
— Давай, Мейсер! — выкрикнул он.
Кулак бывшего Пожирателя Миров врезался в затылок шлема Аксиманда. И не будь Мейсер Варрен столь ужасающе изранен, его сила могла бы расколоть Аксиманду череп. Тем не менее, тот рухнул на Локена, и все трое упали на пол бьющимся клубком конечностей.
Скорбящий отлетел в сторону, лезвие тускнело в отсутствие руки носителя.
Аксиманд вогнал локоть в лицо Варрена.
Локен пнул Аксиманда в живот. Они сцепились. Кулаки молотили, локти трещали, колени давили. Это была неизящная схватка — не из тех, что яркими фразами описывают в сагах.
Даже будучи один против двоих, Аксиманд побеждал в бою. Локен зашатался от сокрушительной серии ударов по корпусу. Варрен оступился, и Аксиманд с грохотом ударил ногой по ранам, которые перевязал Алтай Ногай.
— Ты мне снился, — сказал Аксиманд в перерыве между вдохами. Казалось, он не столько злится, сколько сожалеет. — Снилось, что ты жив. Почему ты должен был выжить?
Локен перекатился и выпрямился, а пальцы Аксиманда сомкнулись на обернутой в кожу рукояти Скорбящего.
Он взмахнул мечом. Клинок вгрызся в броню и плоть.
Ливнем хлынула кровь.
— Больше никаких снов, — произнес Аксиманд.

Проксимон Тархон был повержен, он распростерся поверх Ареса Войтека. В его теле было пробито три воронки от массореактивных зарядов. Гер Геррадон все еще слабо шевелил ногами, но можно было только гадать, жив он или же просто подергивается перед смертью.
В одной руке Севериана был боевой нож, в другой — болт-пистолет.
Он убил дюжину луперков, сделав ровно столько же выстрелов и режущих ударов, перемещаясь в схватке, словно призрак. Люди видели его, но не замечали, не понимали значения видимой ими картины, пока не становилось слишком поздно.
Севериану никогда не требовалось больше одного удара.
Обычно этого оказывалось достаточно, однако Абаддон лишь пошатнулся от колющего выпада и продолжил сражаться. По крайней мере, это позволило Варрену выйти из боя и прийти на помощь Локену.
Сражение перешло в поединки, но это не могло длиться долго. Пистолет опустел. Он выбросил бесполезный груз.
Севериан увидел свою цель и, будто движущаяся тень, направился к Граэлю Ноктюа.
Сержант Заколдованных увидел его приближение, что уже само по себе было весьма необычно. Он ухмыльнулся и достал свой клинок.
— Двадцать пятая против Двадцать пятой, — произнес Ноктюа. — Приятно симметричный бой, да?
— В конце ты умрешь, так что симметрия может катиться в преисподнюю.
Они сошлись, как в тренировочных клетках. Низко пригнувшись, клинок к клинку, вытянув руки и глядя друг другу в глаза.
Первым пришел в движение Ноктюа, который сделал ложный выпад справа. Севериан с легкостью это предугадал. Он парировал настоящий удар, крутанулся понизу и ткнул противника в пах. Блок предплечьем, обратный удар локтем, угодивший в пустой воздух. Севериан поймал Ноктюа за руку и ударил лбом.
Грааль метнулся назад, увлекая Севериана за собой.
Они покатились по полу, силясь высвободить руки с ножами.
Первым выбрался Севериан. Он ткнул Ноктюа в бок. От удара тот перекатился, и клинок со скрипом вышел наружу. Севериан оттолкнулся и освободился. Оружие врага рассекло ему шею сбоку, на волосок от того, чтобы перерезать горло.
— Всегда тебя ненавидел, Севериан, — произнес Ноктюа. — Даже до возвышения.
— Мне никогда не было до тебя столько дела, чтобы ненавидеть.
Они снова сошлись. Укол, порез, блок, поворот. Клинки казались жалящими змеями. Оба воина пустили кровь. Оба были под стать друг другу. Еще какое-то время, и разницы уже не будет.
— Ты хорош, — сказал Севериан.
— Двадцать пятая хорошо учит своих воинов.
Севериан взмахнул клинком перед лицом Ноктюа.
Тому в глаза попала капелька крови, и Севериан воспользовался долей секунды, на которую противник отвлекся.
Он вогнал свой кинжал в центр груди Ноктюа, провернув клинок там, где располагалось сердце.
Лицо Заколдованного исказилось от боли.
— Не так хорошо, как Хтония, — произнес Севериан.

Боль была невероятной — сильнее, чем все, что когда-либо доводилось испытывать Локену. Она заполнила его и раздавила. Обошла биотехнологические механизмы подавления. Она не давала закрыться вратам страдания в позвоночнике. Там, где Скорбящий рассек ребра, ощущалось ядовитое жжение, с которым в кровеносную систему проникало нечто омерзительное. Клинок был отравлен?
Он завалился набок, силясь не корчиться и не заплакать.
Аксиманд стоял над ним, надписи по длине желобка втягивали в себя багряные нити с лезвия. Локен перевернулся на живот, продолжая зажимать одной рукой пробоину в доспехе. Он пополз прочь, зная, что это бесполезно.
Варрен стонал, лежа в луже собственной крови. Возвратный удар Аксиманда отсек ему правую руку в локте и вспорол грудь. Старые раны снова кровоточили, шлем треснул посередине.
Локен приподнял голову. Воздух внутри Двора Луперкаля сгустился, и он увидел, что их последний рывок во имя толики победы пресекли.
Абаддон, наконец, уложил Рубио и прижал Брора Тюрфингра к палубе. Фенрисиец продолжал отбиваться от Первого капитана, но даже его силам было не сравниться с терминаторской броней. Серворуки Войтека издавали хрип и пощелкивание, безуспешно пытаясь поднять его в вертикальное положение. Рядом с ним неподвижно лежал Проксимон Тархон. Ультрамарин продолжал сжимать свой окровавленный гладий, но его голова низко поникла на покрытую воронками грудь.
На ногах оставался только Севериан — его окружали луперки, и выхода не было. У его ног лежали тела Гера Геррадона и Грааля Ноктюа, кровь которых смешивалась в растекающейся луже. Глаза Севериана метались из стороны в сторону в поисках выхода, но не находили его.
Локен услышал, как кто-то выкрикивает его имя, и, моргнув, набрал полные легкие потеплевшего и обжигающего воздуха. Его пронзила боль от тяжелой раны в боку.
Локен повернулся к источнику крика.
Увиденное было лишено смысла.
Йактон Круз стоял на коленях перед троном Луперкаля, спиной к Локену. Магистр войны прижимал его к груди и что-то шептал Вполуха.
Потом Локен увидел торчащие из спины Круза когти магистра войны.
Хорус выдернул руку и оттолкнул Круза от себя.
Йактон рухнул на палубу — Локену открылась зияющая в его груди рана.
Магистр войны высоко поднял влажной перчаткой два сердца Йактона Круза. Оба были яркими от насыщенной кислородом крови, и они сократились в последний раз.
— Нет! — закричал Локен. — Трон, нет!
Он пересилил резкое жжение, пронизывающее тело, и подполз туда, где лежал Йактон Круз. Глаза Вполуха были широко раскрыты и полны муки. Он шевелил челюстью вверх-вниз, пытаясь заговорить, пытаясь придать своим последним словам осмысленность.
Но ничего не выходило. Боль была слишком интенсивной, а шок от неминуемости смерти — слишком сильным.
Локен поддержал его, не в силах сделать ничего больше.
Даже будь Алтай Ногай жив, Круза уже было не спасти.
Двор Луперкаля затаил дыхание. Никто из собравшихся врагов не двигался. Умирал герой, и подобный момент заслуживал паузы даже посреди озлобленного братоубийства.
Боль Локена была несущественна по сравнению с той, что претерпевал Круз. Локен встретился с ним взглядом и увидел в его глазах потребность поговорить, отчаянный императив, который вытеснял все прочие дела.
Круз железной хваткой вцепился в запястье Локена.
Его взгляд был непоколебим. Изуродованное тело содрогалось в конвульсиях, болевые сигналы захлестывали мозг. Но даже на пороге мучительной смерти Круз все равно ставил долг на первое место.
— Йактон, мне жаль… — произнес Локен. — Мне очень жаль.
Круз покачал головой. Его лицо озарилось злостью.
Он протянул Локену свободную руку. Вдавил что-то ему в ладонь и сжал его пальцы поверх. Локен попытался поднять это, но Круз снова покачал головой, широко раскрыв глаза. Молящее требование.
«Не сейчас, не здесь». 
Локен кивнул и почувствовал, как хватка Круза на его запястье обмякла. Свет в глазах Вполуха погас. Он умер.
Локен уложил Круза на пропитанный кровью пол и потянулся к подсумку на поясе. Вытащил оттуда две хтонийские зеркальные монеты, которые ему дал Севериан в тени Семерых Нерожденных, и положил их на глаза Йактону Крузу.
Горе Локена прошло — его выжгла злоба. Он выпрямился в полный рост и поднял взгляд на Хоруса. Магистр войны стоял перед своим троном, с длинных когтей его перчатки еще капала кровь Йактона Круза.
— Я не хотел, чтобы до этого дошло, Гарвель, — сказал Хорус.
Локен оставил эту нелепую банальность без внимания и встал прямее, чем когда-либо ему доводилось стоять, и горделивее, чем он когда-либо стоял прежде.
Вся неуверенность, все смущение, все обрывки безумия, окутывавшие его заблуждениями, исчезли. Миг ненависти очистил его от всех сожалений и благоговения перед магистром войны.
Йактон Круз был мертв — последняя связь с тем, чем когда-то был легион, разрушилась. А вместе с ней — последние остатки веры в то, что в магистре войны присутствует благородство как след великого человека, которым он когда-то являлся. Локен почувствовал, как из вновь обретенного им бездонного запаса уверенности рождаются слова. Прощания и угрозы, всего вместе.
— Ручаюсь, еще до заката этой войны, даже если победишь ты, а я умру, ты пожалеешь о том дне, когда отвернулся от Императора. За каждую захваченную тобой планету Империум взыщет ужасную плату кровью Хтонии. Я ручаюсь, даже если ты покоришь Терру, плоды этой победы обернутся тебе прахом. Если ты не убьешь меня сегодня, мы встретимся вновь, и я буду противостоять тебе на каждом аванпосте, на каждой стене, у каждых врат. Я буду сражаться с тобой всеми мечами, что будут в моем распоряжении, всеми болтерами, всеми кулаками. Я буду биться с тобой голыми руками, камнями того мира, который ты хочешь завоевать. Я не сдамся, пока не умрут Сыны Хоруса, став скверным воспоминанием.
Локен перевел дух и увидел, что магистр войны принял его угрозу. Хорус понял, что Локен действительно имел в виду каждое из только что произнесенных слов, и ничто не сможет увести его с этого пути.
— Мне хотелось, чтобы ты вернулся, — произнес Хорус. — Тормагеддон хотел сделать тебя таким же, как он, но я сказал ему, что ты всегда будешь Сыном Хоруса.
— Я никогда не был Сыном Хоруса, — ответил Локен. — Я был Лунным Волком и останусь им. Гордым сыном Хтонии, верным слугой Императора, возлюбленного всеми. Я — твой враг.
Локен услышал чириканье потрескивающего вокса.
Он снова услышал звук — тот исходил из шлема, примагниченного к поясу Круза. Локен узнал голос и, несмотря на лежащее у его ног тело, на все, чего они лишились, зайдя так далеко, улыбнулся.
Он наклонился и поднес шлем к губам — серебряную сферу луны за стеклом огромного соборного окна пересекла призрачная тень.
— Рассуа, как там глаз охотника?
— Я его держу,  — отозвалась пилот «Тарнхельма». — Дай команду. 
— Проклятье, просто стреляй, — произнес Локен.

Окно разлетелось бурей осколков. Внутрь Двора Луперкаля ударили полосы лазеров, орудия «Тарнхельма» заполнили его убийственным огнем. За один миг беспощадного уничтожения произошла внезапная и абсолютная потеря атмосферы.
Воздух вырвался в космос вместе с оружием, телами и всем, что не было примагничено к полу. Стреляные заряды болтеров, выбитые из стен куски камня и фрагменты разбитого керамита. Туда же отправились стекло и обломки.
Локен отдал себя на милость взрывной декомпрессии, отшвырнувшей его с «Духа мщения» в пустоту пространства. Тело Круза, вертясь, улетело прочь от него.
Грудь заполнилась давящим ощущением чего-то ужасно твердого. Внутренние органы подвергались резкому замерзанию. Системы жизнеобеспечения доспеха зафиксировали внезапное изменение. Они силились выровнять разницу в давлении и принуждали опустошить легкие, чтобы избежать смертельного чрезмерного растяжения, однако без шлема это была безнадежная борьба.
Локена омывал свет луны.
«Лунному Волку уместно умереть в лунном свете». 
Зрение Локена затуманилось. Он ощутил в горле внезапный ошеломляющий холод, словно его трахея заполнялась жидким гелием.
Он попытался выкрикнуть последнее проклятие, но глубокий вакуум не давал ему издать ни звука.
Локен закрыл глаза. Он позволил лунному свету забрать его.
И «Дух мщения», кружась, скрылся во мраке.

Глава 25
ДОРОГА К ТЕРРЕ. БОЛЬШЕ НЕ ВПОЛУХА. О’КЕЙ

За огромным наблюдательным окном мигали громадные пряди, покровы и скопления ярких звезд. Свет Галактики, которая вскоре будет принадлежать ему. Хорус стоял на переднем краю стратегиума, сложив руки за спиной. На нем уже был не доспех, а простое тренировочное облачение светло-кремового цвета, перехваченное в поясе широким кожаным ремнем.
Флот Сынов Хоруса снимался с якоря, собираясь для следующего этапа похода на Терру. Множество транспортников все еще перевозило с поверхности Молеха людей и технику, однако Боас Комнен ожидал, что в течение четырех часов они будут готовы к переходу из системы.
Эзекиль и Кибре хотели отправить быстрые крейсеры за имперским эсминцем типа «Кобра», однако Хорус запретил. Первый капитан выступил против этого решения, как и тогда, когда Хорус отказался убирать символы футарка.
Хорус был непреклонен — «Просвещение Молеха» должно было остаться невредимым.
Пусть известие об участи этого мира несется впереди «Духа мщения» на крыльях ужаса. В грядущие годы отчаяние станет столь же могучим оружием, как танки и титаны, воины и боевые корабли.
Хорус отвернулся от звездной панорамы и направился обратно, к оуслитовому диску в центре стратегиума. Морниваль терпеливо ожидал его распоряжений, будто естественный ход вещей продолжался, как раньше, хотя сейчас он видел их по-иному.

Хорус знал всех присутствующих лучше, чем они сами, а теперь еще и видел то, что они скрывали: тайные сомнения, пагубные мысли и — глубоко внутри — страх, что они выбрали путь, который может закончиться плохо.
Война на Молехе подогрела пламя амбиций Эзекиля. Его недолго будет устраивать должность капитана, пусть даже Первого капитана Сынов Хоруса. При наличии силы, которой теперь повелевал Хорус, и древних знаний Терры в его распоряжении были способы создать новых Легионес Астартес.
Почему бы величайшим из его воинов не стать хозяевами самим себе?
Фальк Кибре… простой человек, свободный от больших амбиций. Он знал свое место, и все мысли об улучшении своего положения ясно относились к службе магистру войны. Фальк будет верен до самой смерти.
После момента сомнения, последовавшего за Исстваном V, Аксиманд скрупулезно воссоздал себя. Даже Двелл, несмотря на все связанные с ним болезненные ассоциации, послужил воодушевлению Маленького Хоруса желанием выиграть войну. Откровение, что Гарвель Локен выжил, потрясло их всех, но по Аксиманду оно ударило особенно жестоко. Меланхолия, доминирование которой в своем характере он так долго отрицал, теперь окутывала его страхом, что Локен был прав, отвергая магистра войны.
И все же самая сильная перемена произошла с Граалем Ноктюа. Хорус видел два пламени, горящих внутри него: одно злобное и мрачно сияющее, другое — подавленное и подчиненное. Фенрисиец погубил плоть Геррадона, и призванному Таргостом демону потребовалось новое тело, которое стало бы носителем его сущности.
— Сир, каковы ваши приказы? — спросил Кибре.
Хорус улыбнулся новой гласной в почтительном обращении. Естественная эволюция, учитывая силу, которая теперь наполняла его.
Силу, приобретение которой едва не стоило ему жизни.
Глядя на него, никто не узнал бы об этом.
Казалось, многочисленные раны, которые он получил, чтобы завоевать Молех, давно зажили, однако утверждать наверняка было сложно. Сыновья говорили, его не было лишь несколько мгновений — как он мог сказать им иное?
Теперь Молех был для Хоруса далеким воспоминанием.
За эти мгновения он сражался в войнах, убивал чудовищ и бросал вызов богам. Вырывал власть у тех же самых богов во главе громадных армий демонов. Сражался в битвах, которым предстояло незримо бушевать вечность.
Он завоевал в эмпиреях тысячу царств, миллиарды вассалов, однако отверг это. Он мог взять любое удовольствие, любой трофей, но отказался. Он взял ту силу, что взял и его отец. Он сделал это честно, без обмана.
Он взял ее силой оружия и благодаря вере в себя.
Не было никаких сделок, никаких обещаний, которые необходимо исполнять.
Сила принадлежала ему и только ему.
Наконец, после всего, Хорус стал богом.
— Сир, каковы ваши приказы? — повторил Эзекиль.
Хорус вперил взгляд в звездную пелену, словно мог разглядеть весь путь от Молеха до Терры. Он простер руку с когтями, как бы охватывая драгоценную игрушку колыбели человечества.
— Я иду за тобой, отец, — произнес Хорус.

«Тарнхельм» всегда был тесным кораблем, но теперь, таясь в тени «Просвещения Молеха», он казался непристойно просторным.
Локен сидел на своей койке. На нем не было доспеха, только облегающий комбинезон, охватывающий грудь бандаж из синтекожи и дермальный регенератор.
Варрен пребывал в индуцированной коме, равно как и Проксимон Тархон с Аресом Войтеком. Сервообвязка бывшего Железнорукого проявила уровень автономности, о котором до сих пор никто не подозревал, и удержала Проксимона Тархона, когда Двор Луперкаля вытряхнуло в космос.
Тилос Рубио в одиночестве сидел за столом, за которым они пили в компании Рогала Дорна. На бывшего Ультрамарина тяжким грузом давила пустота в тех местах, где раньше сидели братья-следопыты.
И то, что хоть некоторые из них находятся здесь, было уже чудом. Впрочем, это скорее произошло благодаря сверхъестественно ловким рукам Рассуа на рычагах управления электромагнитными тросами «Тархельма» и локационным маячкам доспехов. Она следила за их перемещением по «Духу мщения» и забрала их на борт «Тарнхельма» в течение минуты после вылета из бронированного окна Двора Луперкаля.
Она оторвалась от «Духа мщения», петляя через разрывы в сети обороны, которые проделала вместе с устройством Тубала Каина. Их не преследовали, что она связывала с выдающимися качествами «Тарнхельма», однако Локен не был в этом так уверен.
Они догнали имперский эсминец, набиравший ускорение мимо пятой планеты системы. Его двигатели ожесточенно работали, капитан явно ожидал погони.
Но ничего не происходило.
Флот магистра войны все еще был пришвартован около Молеха.
Во входной люк постучали, и Локен поднял глаза.
В дверях стояли Севериан и Брор Тюрфингр, одетые в комбинезоны и простые туники до колена. Покинув «Дух мщения», Локен не общался со следопытами, кроме как по рабочей или медицинской необходимости.
Севериан выглядел таким же свежим, как в день, когда они отправились на задание, но лицо Брора было покрыто кровоподтеками и ссадинами от трепки, что ему задал Эзекиль Абаддон.
— Все не так плохо, как кажется, — произнес Брор.
— Он лжет, — сказал Севериан. — Все гораздо хуже.
— Ему повезло, что он вообще выбрался из схватки с Эзекилем, — ответил Локен. — Мало кто из людей может таким похвастать.
— В следующий раз я до него доберусь, — произнес Брор. — Когда Волчий Король поведет Стаю обратно на «Дух мщения».
— Чего вы хотите? — спросил Локен.
Брор протянул ему пластиковую бутыль, полную прозрачной жидкости. Локен почувствовал едкий аромат с другого края комнаты.
— Что это?
— Дзира,  — произнес Севериан, подтаскивая табурет и доставая три чашки.
Брор налил каждому его долю.
— Я думал, мы всё выпили, — заметил Локен. — А Войтек не может перегнать еще?
— Возможно, он по большей части из металла, но мы успеем вернуться на Терру, прежде чем он выйдет из режима покоя, — произнес Брор, подковыляв поближе и усевшись. — Нет, эту сделал я. Мало есть такого, что Влка Фенрика  не способны воспроизвести, однажды попробовав на вкус.
Локен принял чашку и сделал обжигающий глоток.
Напиток прошел вниз, и он втянул в себя воздух.
— На вкус такая же. Может, даже крепче.
— Ну да, мы же не можем позволить, чтобы люди думали, будто Волки делают что-то слабее, чем Десятый легион, — отозвался Брор. — Этому конца не будет.
— Так чего вам на самом деле нужно? — спросил Локен. — У меня настроение не для компании.
— Не будь дураком, — усмехнулся Брор. — Всякий раз, когда возвращаешься из боя, самое время побыть с братьями.
— Даже если я потерпел неудачу?
Брор подался вперед и ткнул чашкой в направлении Локена.
— Мы не потерпели неудачу, — сказал он. — Мы выполнили то, за чем нас посылали — мы разметили «Дух мщения». Когда Волчий Король придет сразиться с Хорусом, ему будет легче благодаря тому, что мы сделали.
— Я имел в виду не это, — ответил Локен, не желая задерживаться на нарушенных обещаниях. — Но Луперкалю известно о символах футарка.
Брор вздохнул.
— Он не найдет их все. К тому же, ты думаешь, я бы стал делать их все работающими по принципу видимости? Ах, Локен, тебе многое предстоит узнать о том, насколько на самом деле умна Стая.
— Я потерял половину людей, которыми командовал.
Брор вновь наполнил свою чашку.
— Послушай, ты их не терял. Они погибли. Так бывает. Но ты не понимаешь смертей в одиночестве. Это под силу смертным, но мы не смертные. Мы — братство. Братство воинов, и именно это делает нас сильными. Я думал, ты об этом знаешь.
— Полагаю, что мог об этом позабыть, — произнес Локен.
— Да, ты, а еще и вот он, — заметил Брор, кивнув в сторону Севериана.
— Я лучше всего работаю в одиночку, — отозвался Севериан.
— Может и так, однако остальные из нас лучше сражаются, когда мы бьемся вместе с нашими братьями, — произнес Брор, залпом выпив, и сразу же продолжил. — Это сражение — ради человека рядом с тобой. Сражение за человека рядом с ним и следующего за ним. Я слышал, ты сказал Хорусу, так что мне это известно, я не говорю тебе ничего нового. А чего ты пытаешься добиться? Оно у тебя уже есть. Прямо здесь, прямо сейчас. С нами.
Локен кивнул и протянул свою чашку чтобы ее заново наполнили.
— Ладно, хватит проповедей, — сказал Севериан. — Мы хотим узнать, что тебе дал Йактон Круз. Оно еще у тебя?
— Да, но я не знаю, как это понимать.
— Давай взглянем, — произнес Брор.
Локен потянулся в небольшой альков над своей койкой и взял оттуда металлическую коробочку. Коробочку, которая очень напоминала ту что он оставил на борту «Духа мщения», заполненную немногочисленными памятными сувенирами.
Он открыл ее и вынул предмет, который Круз вложил ему в ладонь. Диск из затвердевшего красного воска, прикрепленный к длинной полоске пожелтевшей бумаги для обетов.
— Его Клятва Момента? — спросил Севериан.
— Та, что Мерсади Олитон велела мне передать Йактону.
Локен перевернул свиток с клятвой, чтобы Брор и Севериан смогли увидеть, что на нем написано.
Они прочли слово и перевели взгляды на Локена.
— Что это значит? — спросил Брор.
— Не знаю, — ответил Локен, пристально глядя на слово.
Буквы были написаны красной тушью, которая выцвела до ржаво-коричневого цвета.
Их аккуратно нацарапали чем-то острым, как игла.
Убийца. 

В коридорах «Просвещения Молеха» было холодно и тесно. Вивьен не нравилось там находиться — слишком много людей и казалось, никто ничего не знает о происходящем. Она видела множество солдат — папа сказал, это значит, они в безопасности. Однако Вивьен определенно не чувствовала себя в безопасности. В расширяющемся транзитном коридоре она забилась под вентиляционную трубу, откуда выходил теплый воздух, а иногда тянуло и холодом. Папа, понизив голос, переговаривался с Ноамой и Кьеллом, и они странно смотрели на нее, когда она спрашивала, увидят ли они Аливию снова.
На плече Вивьен покоилась голова Миски. Та спала.
Вивьен требовалось отойти по надобности, но будить сестру не хотелось и, чтобы отвлечься, она достала потрепанный сборник сказок, который ей передала Аливия в космопорте, и принялась разглядывать картинки, поскольку прочесть не могла ни слова — книга была написана на древнем языке; Аливия называла его «данский». Впрочем, Вивьен и не требовалось его знать. Она слышала все эти истории так часто, что могла рассказать их по памяти. Порой, когда она смотрела на текст, у девочки возникало ощущение, будто она действительно понимает его, будто сказка сама хотела, чтобы ее прочли, и разворачивалась у нее в сознании.
Такая мысль совсем не казалась Вивьен странной.
Для нее в этом заключался смысл, для нее это просто… было. 
Она перелистывала пожелтевшие страницы в поисках картинки, которая вызовет у нее в голове нужные слова.
Ее взгляд упал на иллюстрацию с молодой девушкой, сидящей на берегу океана, и она кивнула собственным мыслям. Она была прекрасна, но ее ноги срослись воедино и заканчивались широким рыбьим хвостом. Вивьен нравилась эта история о юной девушке, которая во имя настоящей любви отказалась от жизни в одном мире, чтобы получить место в другом.
По коридору кто-то шел. Вивьен ожидала, что люди пройдут мимо, но они остановились прямо перед ее укрытием, заслонив собой свет.
— Я не вижу слов, — сказала она.
— Это хорошая история, — произнесла стоящая перед ней женщина. — Могу я ее тебе почитать?
Вивьен удивленно подняла глаза и счастливо кивнула.
— Разве я не говорила, что все будет о’кей? — спросила Аливия Сурека…

Об авторе

Грэм Макнилл — автор семи романов о Ереси Хоруса, среди которых «Дух мщения» и «Ангел Экстерминатус», а также бестселлер по версии New York Times «Тысяча Сынов». Макнилл написал для Black Library множество книг, включая серии по Warhammer 40,000 об Ультрамаринах, Железных Воинах и Адептус Механикус. В числе его работ по миру Warhammer «Легенда о Зигмаре» из серии Time of Legends, вторая книга которой, «Империя», завоевала премию David Gemmell Legend Award. Шотландец по происхождению, Грэм живет и работает в Ноттингеме..